Уроки жизни

Утро в лагере «Лесной» встретило их пронзительной чистотой и запахом сосен, смешанным с дымком от печей корпусов. После относительного затишья первых дней установленного Яковом Платоновичем Штольманом и персоналом порядка, сегодняшний день был особенным. Первое сентября. Даже здесь, за колючей проволокой и под неусыпным взглядом вышек Внутренних Войск, этот день нес в себе отголоски нормальности, ритуала, который должен был стать якорем для потерянных во времени душ. Яков Штольман стоял у окна своего кабинета – бывшей комнаты начальника лагеря – и наблюдал, как медленно просыпается территория. Его взгляд автоматически выхватывал патрули ВВ, их размеренные шаги вдоль забора. Тень от забора, длинная и резкая в утреннем свете, все еще была для детей символом угрозы, а для него – постоянным напоминанием о двойственности его положения. Он был и куратором, и тюремщиком. Защитником и частью системы, держащей их всех в клетке. Особенно остро это чувство обострялось, когда он видел ее. Аня вышла из корпуса вместе с младшими детьми, ведя за руку свою любимицу - Машу. Девочка, пережившая кризис на станции, все еще была бледной тенью. Аня наклонилась, что-то шепнула ей, поправила теплую кофточку – одну из тех, что успела сшить портниха. Простой жест, исполненный такой естественной нежности и ответственности, что у Якова сжалось сердце. Анна сама еще была худой, в ее больших синих глазах, обрамленных темными кругами усталости и тревоги, жила глубокая печаль, но в них же горел неукротимый внутренний огонь. Огонь, который завораживал Якова, манил, как запретный плод, и заставлял чувствовать себя одновременно сильнее и безнадежно уязвимым. Луч света в кромешной тьме его существования. Он быстро отвел взгляд, когда она подняла голову и ее взгляд скользнул по окну его кабинета. Нельзя было позволять себе даже этого. Никто не должен был догадаться. Ни Семенов, наблюдающий через подчиненных за каждым его шагом, ни тем более сама Аня. Его чувство было абсурдным, опасным и для него, и для нее. Пропасть в сорок пять лет, его прошлое, его мундир… Все было против. "День знаний", – с горькой иронией подумал он, отходя от окна. Какие знания ждали этих детей сегодня? Знания о мире, который для них был фантастикой, кошмаром или насмешкой. Знания, которые могли сломать хрупкое равновесие их психики, только начавшей оправляться от ужасов блокады, бомбежки и плена в вагоне. В импровизированном классе – просторной, но аскетичной комнате с большими окнами, выходящими на игровую площадку – царило оживленное напряжение. Яков вошел вместе с Натальей Павловной, учительницей-пенсионеркой, которую он нашел в ближайшем поселке. Бывшая директриса поселковой школы. Невысокая, плотная, с седыми волосами, собранными в строгий пучок, и умными, внимательными глазами за очками, она излучала спокойствие и опыт. Именно эти качества убедили Якова доверить ей детей, несмотря на ее возраст и неизбежные вопросы о "спецконтингенте". – Ну, Яков Платонович, начинаем? – спросила она тихо, оглядывая аккуратно расставленные парты. Их было немного, всего десять, рассчитанных на самых старших и способных к групповым занятиям. Младшие пока должны были заниматься с нянями индивидуально или малыми группами в игровой. – Начинаем, Наталья Павловна. Как и договаривались, медленно и осторожно. Сегодня – только знакомство с учебниками и принадлежностями. Чтение, может быть, немного чистописания. Никакой истории, никакой политики, никакого естествознания. Пока. – Поняла. Психиатр был категоричен. Информационная гигиена – прежде всего. – Она вздохнула. – Боже, какой груз на этих детей свалился. Им бы играть, бегать… а не впитывать чудовищные несоответствия. – Им нужно понимание границ нового мира, Наталья Павловна. И школа – одна из таких границ. Как забор, – добавил он мрачно. В дверях появилась Валентина Петровна, одна из нянь, с большой картонной коробкой в руках. – Принесли, Яков Плотонович. Учебники и журналы, как вы просили. Канцелярию из игровой, то что убрали и спрятали в первый день. – Спасибо, Валентина Петровна. Поставьте сюда, пожалуйста. – Яков указал на стол учителя. Коробка, наполненная до краев яркими глянцевыми обложками, выглядела как сундук с сокровищами из другого измерения. Рядом с ней Валентина Петровна поставила еще одну коробку поменьше – с тетрадями, альбомами, пеналами, ручками, карандашами и фломастерами. В класс начали заходить дети. Они входили тихо, осторожно, будто в святилище. Их новая школьная одежда – добротные коричневые платья с фартуками, рубашки, брюки – сидела на них очень хорошо, снабженцы постарались. Глаза, широко открытые, с любопытством и настороженностью скользили по стенам, партам, коробкам. Анна вошла последней, ведя за руку Машу и еще одну девочку лет семи. Она усадила их за первую парту, сама села с краю, готовая в любой момент вмешаться. Ее взгляд встретился с Яковом на мгновение – вопрошающий, оценивающий, тревожный. Он кивнул, стараясь передать уверенность, которой совсем не чувствовал. Она ответила едва заметным движением головы. – Доброе утро, дети, – начала Наталья Павловна мягким, но четким голосом, приковывая к себе внимание. – Сегодня у нас особенный день. Первый учебный день в вашей новой… жизни. Мы с вами будем учиться читать, писать, считать. Узнавать много интересного о мире. У ребят постарше будут свои предметы. Она сделала паузу, давая словам улечься. – Для начала, мы познакомимся с нашими помощниками – учебниками и тетрадями. Яков Платонович принес их для вас. Штольман подошел к столу и начал выкладывать учебники. Яркие пятна обложек вспыхнули под лучами солнца: синий букварь с веселыми зверюшками, мальчиком и девочкой синяя обложка учебника математики с геометрическими фигурами, зеленая – природоведения с бабочкой и цветком. Для старших – учебники истории с репродукцией картины, литературы с портретом Пушкина, географии с изображением глобуса. Дети замерли. Никакого восторга. Только тишина, густая, настороженная. Их глаза, привыкшие к серости, грязи, облупившейся краске и пожелтевшей бумаге военного времени, все еще не могли принять эту кричащую новизну, эту искусственную чистоту и яркость. – Что это? – прошептал Петя, самый любознательный и дерзкий из мальчишек, сидевший рядом с Аней. Он потянулся, но не решался дотронуться. – Учебники? Такие… цветные? Как конфетные фантики? Всем? Нам уже читали сказки из такой книжки. – Это учебники, Петя, – спокойно ответила Наталья Павловна. – По ним вы будете учиться. Вот букварь – для тех, кто только начинает читать. Вот математика – для счета и решения задач. Вот природоведение – о растениях, животных, о том, как устроена природа. Она взяла учебник природоведения и открыла его на странице с крупной фотографией белки на ветке. – Смотрите, какая красавица. – Фотография? – удивленно спросила девочка постарше, Лена. Она наклонилась, стараясь рассмотреть. – Такая… четкая? Как живая? У нас в школе были только рисунки, да и те плохие, на серой бумаге. – Да, Лена, это фотография. Сейчас умеют делать очень хорошие снимки, наука не стоит на месте – объяснила Наталья Павловна. – А это что? – Петя ткнул пальцем в учебник географии для старших классов, где на обложке красовалась цветная фотография Земли из космоса – голубой шар в черной бездне. – Это наша планета, Земля. Так ее видят космонавты с орбиты, – сказал Яков Платонович, подходя ближе. В классе повисло молчание, полное недоверия. – С орбиты? – переспросил Петя, сморщив лоб. – Какие космонавты? – Это же сказки! Жюль Верн! Человек не может летать выше самолета! Его разорвет или задохнется! – заявил мальчик постарше. – Может, Петя, – терпеливо сказал Яков. – Первый человек полетел в космос больше двадцати лет назад. Юрий Гагарин. Советский летчик. А сейчас у нас есть целые космические станции, где люди живут и работают месяцами. Вам об этом расскажут на уроках. – Неправда! – вырвалось у одного из мальчишек с задней парты. – Это фотомонтаж! Враги придумали, чтобы обмануть! Аня резко обернулась, шикнув: – Тише! Не кричи! – Но в ее глазах читалось то же смятение и недоверие. Космос? Станции? Для нее, выросшей на героических, но приземленных подвигах Чкалова и Громова, полеты в стратосферу были пределом мечтаний. А тут – орбита. Она посмотрела на Якова, ища подтверждения или опровержения в его глазах. Он встретил ее взгляд и медленно, очень серьезно кивнул. "Да, Аня. Это правда". Она отвела глаза, сжав губы. Еще один кирпичик ее старого мира рухнул в бездну. Пока Наталья Павловна пыталась успокоить детей и переключить внимание на более "приземленные" учебники, Валентина Петровна и Мария Ивановна (вторая няня) принесли вторую коробку. Началась раздача тетрадей, альбомов для рисования, пеналов, ручек и карандашей. Это вызвало новый виток изумления и страха. – Что это за ящички? – осторожно потрогал пенал с множеством отделений и молнией Петя. Он щелкнул замком, ловко открыл его. Внутри аккуратно лежали две шариковые ручки (синяя и красная), простой карандаш, ластик, точилка, линейка и набор цветных карандашей. – Ого! Все тут! Как у настоящего инженера! – Это пенал, Петя. Чтобы все принадлежности были в одном месте и не терялись, – объяснила Валентина Петровна. – А это? – Лена взяла в руки шариковую ручку, повертела ее. – Перо где? Чернильницу нужно? – Нет, Лена. Это шариковая ручка. В ней внутри паста, специальные чернила. Пишут легко, не мажут. – Няня взяла у нее ручку, открыла чистую тетрадь и провела несколько ровных синих линий. – Видишь? – Чудо… – прошептала девочка, широко раскрыв глаза. Она осторожно взяла ручку обратно, словно боялась сломать. – А можно… попробовать? – Конечно! Вот твоя тетрадь. Пиши что хочешь. Лена с благоговейным страхом прикоснулась стержнем к белоснежной, идеально гладкой бумаге. Синяя линия легла ровно и четко. Она ахнула. "Как… как красиво! Совсем не как пером!" Другие дети, завороженные, стали осторожно разбирать свои наборы. Тетради с белыми листами (одни в линию, другие в клетку) вызывали смущение. – А это точно можно пачкать? – спросила маленькая девочка, едва касаясь пальцем обложки. – Такая красивая… жалко. – Можно, можно, дорогая, – успокаивала ее Наталья Павловна. – Тетради для того и существуют, чтобы в них писать. Не бойся. Но настоящий фурор произвели фломастеры, которые в первый день благоразумно изъяли из игровой. Валентина Петровна достала набор – десять ярких цветов. Она сняла колпачок с одного и провела толстую линию на листе бумаги, прикрепленном к доске. Ярко-розовый след. В классе ахнули. – Краска! – Нет, это не краска! – Как так? Без кисточки? – Цвет какой! Никогда таких не видела! Не настоящий! – Это фломастеры, – объяснила Валентина Петровна. – Специальные карандаши с цветными чернилами внутри. Рисуют вот так: Она нарисовала простой цветок. Дети столпились у доски, разглядывая диковинку. Петя схватил зеленый фломастер и рванул линию на своем альбомном листе. Получилась кривая, но невероятно сочная зеленая линия. – Здорово! Летит! Но восторг был недолгим. Пока дети, затаив дыхание, осваивали новые "игрушки", няни по просьбе Натальи Павловны начали раскладывать на свободных столах стопки журналов, привезенных Яковом: "Юный техник", "Техника молодежи", "Наука и жизнь", "Огонек". Картинки в них были еще более фантастическими, чем в учебниках. Петя, оторвавшись от фломастера, первым подошел к столу. Он схватил "Технику молодежи". На обложке – схема какого-то сложного агрегата и фотография… стиральной машины-автомата. Большой белый ящик с круглым окошком. – Что это? – спросил он, показывая картинку Штольману. – Какой-то агрегат? Или бомба? Яков едва сдержал улыбку. – Нет, Петя. Это стиральная машина. Для стирки белья. – Машина?! – Петя рассмеялся. –Какой дурак назвал машиной ящик? Где колёсики? Машина – это то, что ездит! Трактор, танк! – Он листал журнал. Другой мальчик, постарше, был непреклонен. – Чушь какая-то. Нарисовано все! Он швырнул журнал на стол. – Вранье! Вражеская пропаганда! Чтобы мы поверили, что у немцев все есть, а у нас ничего! Его слова, сказанные громко, как удар хлыста, разбудили в других детях дремлющее недоверие и страх. Они отложили фломастеры и тетради, подошли к столам с журналами. Картинки мелькали: компьютеры, сложнейшие станки, цветные телевизоры с огромными экранами, модницы в невиданных нарядах на улицах, напоминающих скорее города из фантастических романов, чем знакомый им Ленинград или Москву. – Смотрите! Дома-то какие! – Лена ткнула пальцем в фото современной городской площади. – Все стекло и бетон! И люди… как куклы! – А это кто? – другая девочка показала на фото Горбачева, выступающего на каком-то съезде. – Какой-то начальник? Почему не в военной форме? Где ордена? – А где товарищ Сталин? – вдруг громко спросил Витя, крепкий паренек лет тринадцати, обычно молчаливый. Он листал "Огонек" и не находил привычного, почти сакрального образа Вождя. – Почему его портрета нет? Почему этот… незнакомый? Вопрос, простой и страшный, повис в воздухе. Дети замерли, уставившись на Виктора, потом на журналы, потом – с нарастающей тревогой – на стену класса. Их взгляды, как по команде, устремились туда, где в любой советской школе, в любом кабинете, в любом учреждении должен был висеть портрет Отца Народов. Туда, где висел единственный портрет в рамке – портрет Михаила Сергеевича Горбачева. Наталья Павловна побледнела. Яков внутренне сжался. Они оба знали, что этот момент неизбежен, но надеялись отсрочить его. Надежды не оправдались. – Где товарищ Сталин?! – повторил Витя, и в его голосе уже слышались слезы и паника. Он встал, уронив журнал. – Почему его сняли?! Это… это измена! – Верните товарища Сталина! – закричала Лена, подхваченная волной внезапного, дикого ужаса. Для них, выросших в культе Вождя, воспитанных на его образах, песнях, рассказах о его мудрости и силе, его отсутствие было крахом всего мироздания. – Его убили?! Враги победили?! Паника, как пожар, охватила класс. Дети, только что с осторожным интересом разглядывавшие фломастеры, вскочили с мест. Младшие, не понимая сути, но чувствуя всеобщий ужас, заревели. Маша вжалась в Аню, забилась в истерике. Мальчишки сгрудились вокруг Вити, их лица искажены гневом и страхом. – Неправильно! Все неправильно здесь! Нас немцы обманывают! – орал Витя, тряся кулаками. Он рванулся к портрету Горбачева. – Снимите этого! Верните Сталина! Аня бросилась к нему, пытаясь удержать, но он был сильнее в своем исступлении. Несколько других мальчишек поддержали его. Хаос нарастал. Крики, плач, топот. Кто-то опрокинул парту. Дверь класса распахнулась. На пороге стояли не только перепуганные няни, но и трое людей в белых халатах – врач-психиатр, психолог и медсестра, дежурившие в соседней комнате по указанию Штольмана. За ними маячило недовольное лицо начальника охраны, явно привлеченного шумом. "Наталья Павловна, Валентина Петровна, Мария Ивановна – младших вон!" – скомандовал Штольман, перекрывая гвалт. Его голос, привыкший к приказам, сработал. Учитель и няни бросились хватать рыдающих малышей и выводить их в коридор. Психиатр, немолодой мужчина с усталым лицом, быстро оценил ситуацию. Он кивнул психологу – молодой женщине с собранными в тугой узел волосами. Та подошла к самой истеричной девочке, начала говорить с ней тихо, но настойчиво, отводя в сторону. – Виктор! Лена! Спокойно! – Наталья Павловна пыталась взывать к разуму, но ее голос тонул в общем гуле. Яков шагнул прямо к Вите и его "группе поддержки". Он не кричал. Он просто встал перед ними, перегородив дорогу к портрету. Его взгляд был жестким, как сталь. – Стоп.– Одно слово, сказанное тихо, но с такой силой, что мальчишки инстинктивно отпрянули. Витя замер, тяжело дыша, со слезами гнева на глазах. – Сядьте. Все. Сейчас же. Авторитет чекиста, авторитет человека, который давал еду и обещал безопасность, сработал там, где не действовали уговоры. Мальчики, бормоча, попятились к своим партам. Витя упал на стул, закрыв лицо руками, его плечи тряслись от рыданий. – Лена, садись, – приказал Яков. Девушка, всхлипывая, послушалась. Доктор Усачев (психиатр) подошел к Вите, положил руку ему на плечо. – Сынок, глубоко вдохни. Выдохни. Вот так. Еще. – Его спокойный, профессиональный тон начал действовать. Истерика Вити пошла на спад, сменившись глухими всхлипами. – Алевтина Ивановна, Наталья, – Усачев кивнул психологу и медсестре. – Отведите Виктора и Лену в кабинет. Дайте успокоительное. Побудьте с ними. – Он посмотрел на других детей, сидевших, притихших, но с глазами, полными страха и непонимания. –Остальных – потихоньку выводите в игровую. Пусть няни займут их чем-нибудь спокойным. Рисованием, может быть. Только без журналов. Психолог и медсестра мягко увели Виктора и Лену. Няни увели остальных детей. В опустевшем классе остались только Яков, Павловна, доктор Усачев начальник охраны, который так и не переступил порог, наблюдая из коридора с каменным лицом. – Боже мой… – прошептала Наталья Павловна, опускаясь на стул. Она сняла очки, протерла глаза. – Я знала, что будет сложно, но не до такой же степени… – Реакция на портрет была предсказуема и неизбежна, Наталья Павловна, – сказал Усачев, подходя к окну. – Культ Сталина был для них религией. Его отсутствие – крушение всех основ. Это тяжелейшая психотравма поверх уже имеющихся. – Что теперь делать? – спросил Штольман, глядя на портрет Горбачева. Безликий символ нового мира, вызвавший такую бурю. – Убрать его? – Нет, – резко сказал Усачев. – Это будет бегство. Им придется принять этот факт. Но постепенно. Очень постепенно. Сегодняшний урок окончен. Надолго. Нужно дать им время успокоиться, переварить увиденное, даже просто эти канцтовары и журналы. Информационная перегрузка колоссальная. Завтра, может, попробуем просто чтение вслух. Сказки. Рассказы о природе. Что-то нейтральное. Он повернулся к Штольману. – Яков Платонович, вам нужно поговорить со старшими. С Анной Викторовной Мироновой прежде всего. Она – их опора. Если она не сможет принять эту реальность, не сможет помочь им. Яков кивнул. Разговор с Аней был неизбежен. И он боялся его почти так же, как боялись дети портрета Горбачева. * * * Вечер в "Лесном" наступал рано. После ужина – простого, но сытного: рисовая каша с говядиной, хлеб, компот из сухофруктов – дети разошлись по комнатам. Младшие быстро уснули, измученные эмоциями дня. Старшие тихо разговаривали в спальнях. В воздухе витало напряжение, приглушенный шок. Яков нашел Аню в ее маленькой комнатке. Она сидела у окна, кутаясь в старый, но чистый платок, подаренный одной из нянь. В руках она держала учебник истории СССР для 9 класса. Она не читала, просто смотрела в темное стекло, где отражался тусклый свет лампы. Ее профиль был прекрасен и бесконечно печален. – Можно? – тихо спросил Яков, постучав костяшками пальцев о косяк двери. Она вздрогнула, обернулась. В ее глазах не было страха, как раньше, но была глубокая усталость и тревога. – Да, Яков Платонович. Входите. Он вошел, прикрыл дверь. В комнате пахло дешевым мылом и детским сном. Он придвинул табурет и сел напротив нее, у окна. – Как они? – спросил он, кивнув в сторону спален старших детей. – Спят. Лена долго плакала. Витя… он не плакал, но молчал. Как камень. – Она вздохнула. –Этот день… он их сломал еще больше, чем тот вагон. – Они сильные. Они переживут. Им нужно время, Аня. И нам, – он поправился, – Вам, нужно быть терпеливыми. Она посмотрела прямо на него. В ее синих глазах, таких ясных и глубоких, стояли немые вопросы. Страх, боль, непонимание. – Яков Платонович… – ее голос дрогнул. – Что случилось? Что… что не так с товарищем Сталиным? Она произнесла его имя с привычным, почтительным придыханием, но в голосе уже звучала трещина сомнения. – Он же… наш отец родной. Мы верили в него. Он вел страну через все… Где он? Почему его нет? Почему висит этот… незнакомец, а про товарища Сталина забыли? Яков почувствовал, как сжимается его горло. Этот разговор был минным полем. Одно неверное слово – и она отшатнется, закроется, потеряет последние силы. Но правда была необходима. Как горькое лекарство. Он молча встал, вышел в коридор и вернулся с небольшой стопкой книг и брошюр, которые принес заранее. Учебник истории для старших классов, тоненькая брошюра "Материалы XX съезда КПСС" (специально изъятая из школьной программы для младших, но оставшаяся для учителей), свежий номер журнала "Огонек" с осторожной статьей о "периоде культа личности". Он положил их перед ней на подоконник. – Прочтите, Аня, – сказал он тихо. – Не сейчас. Когда будете готовы. Когда сил хватит. Но прочтите. Ответы – здесь. Она смотрела на книги, как на яд. Ее пальцы дрожали, когда она взяла брошюру о XX съезде. – Двадцатый съезд? Это же… 1956 год? После войны? – Да. Через три года после смерти Сталина. – Он… умер? – в ее голосе прозвучало странное облегчение, смешанное с новой тревогой. Не убили враги. Умер. Естественно. Но почему тогда…? – Умер в 1953 году. А на XX съезде… – Яков сделал паузу, подбирая слова. …был сделан доклад. Об ошибках. Очень тяжелых ошибках, которые были допущены… под его руководством. – Ошибках? – Аня нахмурилась. –Каких ошибках? Войну выиграли! Страну подняли! – Не только, Аня. – Яков говорил медленно, четко, глядя ей прямо в глаза, стараясь передать не только информацию, но и тяжесть этой правды. – Были репрессии. Массовые и необоснованные. Людей арестовывали ни за что. Семьи уничтожались. Лагеря… ГУЛАГ. Миллионы погибли. Невинных. Ученых, военных, крестьян, рабочих… Простых людей, как мы. Он видел, как ее лицо теряет остатки краски. Как ее глаза становятся огромными от ужаса. Как ее рука непроизвольно сжимает край платка. – Не может быть… – прошептала она. –Враги… Клевета… – Это правда, Аня, – сказал он твердо, но без жестокости.– Партия признала это на XX съезде. Осудила культ личности Сталина. Эти преступления… они были. Это часть нашей истории. Трагическая и страшная. – Но… но он же вел нас к Победе! Он вдохновлял! – в ее голосе прозвучала мольба. Анна цеплялась за последние обломки своего мира. – Победу одержал народ, Аня, – сказал Яков мягко. – Народ, который вынес невероятные страдания и на фронте, и в тылу. Народ, среди которого были и герои, и предатели. И… жертвы. Миллионы жертв. Цена Победы была чудовищно высока. И не только на фронтах. Он положил руку на учебник истории, открытый на главе о репрессиях 30-х годов. Там были страшные цифры, фамилии, факты. – Сталин был Верховным Главнокомандующим. Но он был и тем, кто допустил эти зверства. Тем, кто создал систему страха и доносительства. Молчание повисло между ними, тяжелое, как свинец. Аня смотрела в книгу, но, казалось, не видела букв. По ее щеке медленно скатилась слеза. Потом еще одна. – Значит… все зря? – ее голос был едва слышен, разбит. – И слезы? И кровь? И вера? Вся наша жизнь до… до этого? Вся любовь к Родине, к партии? Это… ложь? – Она подняла на него глаза, и в них читалась такая глубокая, вселенская потерянность, что у Якова сжалось сердце. – Как теперь жить с этим знанием, Яков? Как им? – она кивнула в сторону спален. – Что им сказать? Яков долго смотрел на нее. На эту девушку, перенесшую смерть близких, ужас войны, чудовищный прыжок во времени, плен, болезни детей, и теперь – крушение последних идолов. Ее сила казалась невероятной. И в то же время такой хрупкой. Он почувствовал острое, почти физическое желание обнять ее, прижать к себе, защитить от этой жестокой правды, от всего мира. Но он не смел. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. – Аня, – он начал говорить тихо, с горькой, усталой мудростью человека, который сам прошел через разочарование в идеалах. – Не терзайся так. Помнишь слова? "пророков нет в отечестве моем…" Он видел, как она напряглась, вспомнив библейскую цитату, странно звучащую из уст чекиста. – Это Лермонтов. История… она редко бывает черно-белой. Сталина нет уже больше тридцати лет. А споры о нем – был ли он тираном или гениальным управленцем, палачом или строителем державы – не утихают ни на день. И поверь мне, – он горько усмехнулся, – пройдет лет сорок… и снова будут яростно спорить... по тем же самым поводам, те же самые страсти. Одни будут кричать, что он чудовище, другие – что он спас страну и создал сверхдержаву. Людям… – он сделал паузу, подбирая точное слово, – …людям отчаянно нужны простые ответы. Ярлыки. Новые кумиры. Или… перекрашенные старые. Им легче верить в великого злодея или великого гения, чем в сложную, противоречивую, кровавую правду. Истина же… она всегда где-то посередине. И дается она дорогой ценой. Ценой слез, крови и… вот таких разговоров. Он замолчал. Тишина в комнате была звенящей. За окном, в темноте, мерно шагал патруль. Тень от фонаря на вышке скользила по забору. Аня смотрела на него. Слезы высохли на ее щеках. В ее глазах больше не было паники или растерянности. Была глубокая, взрослая печаль и… понимание. Она кивнула, очень медленно, очень тяжело. – Дорогой ценой, – повторила она чуть слышно. Ее взгляд упал на новейший учебник истории, на сухие, но страшные строки о 1937 годе. – Как и все в этой жизни. Она закрыла книгу, отодвинула ее от себя. Потом подняла глаза на Якова. В них читалась бесконечная усталость, но и какая-то новая, трагическая решимость. – Спасибо, Яков Платонович, – сказала она формально, но без прежней ледяной отстраненности. – Я… я подумаю. Надо идти, проверю малышей. Она встала. Он тоже поднялся. Они стояли друг напротив друга в тесной комнатке, разделенные сантиметрами и целыми мирами опыта, времени и боли. Он чувствовал ее близость, ее тепло, ее хрупкость и силу. Желание протянуть руку, коснуться ее плеча, было почти невыносимым. Но он лишь кивнул. – Спокойной ночи, Аня. – Спокойной ночи, Яков Платонович. Она вышла, неслышно закрыв за собой дверь. Яков остался один в полутьме. Гулко стучало сердце. Он подошел к окну, глядя на темный силуэт забора. Тень от вышки легла на него самого, длинная и черная. "Пророков нет в отечестве моем" – мысленно повторил он. Ни пророков, ни простых ответов. Только долгая, трудная дорога к истине. И он должен был вести по ней этих детей. И ее. Ценой, которую только предстояло узнать. Он потрогал холодное стекло, за которым дремал чужой и враждебный для них 1986 год. Чувство к Ане, запретное и жгучее, было его единственным светом в этой тьме. И его самой большой слабостью. Семенов не дремлет. Нина не простит. Система не забывает. Но глядя на ту дверь, за которую она ушла, Яков знал – назад пути нет. Он выбрал свою сторону. Уроки жизни только начинались. И они будут жестокими.