Сила общины

Ветер гулял по развалинам усадьбы Яблоново, завывая в пустых глазницах выбитых окон и срывая последние побуревшие листья с искривленных яблонь. Яков Штольман стоял посреди хаоса, кулаки сжаты в карманах уже пропыленной, хотя и качественной куртки. Перед ним – груда битого кирпича, обломки перекрытий, заросли бурьяна в человеческий рост, заснеженные поземкой. За спиной – списки отказов: райисполком, облстройуправление, главснаб, базы. Каждая бумага с аккуратными печатями и вежливыми отписками – «фонды исчерпаны», «нет свободных бригад», «ожидайте очереди», «требуются дополнительные согласования». Словно стена, возведенная Ниной Нежинской и ее влиятельным мужем из чиновничьей бумаги и злого умысла. — До весны не протянем в «Лесном», — пробормотал он себе под нос, глядя на серое небо. — Аня… дети… Иван Степанович… Обещал Дом. Не намерен лгать. Отчаяние, холодное и липкое, пыталось заползти в душу. Он отшвырнул его яростью. Система отказала? Хорошо. Значит, будет война по другим правилам. Правилам теней, смекалки и риска. Он достал блокнот, не новый, а видавший виды, с потрепанной корочкой – такой не привлечет внимания при возможном обыске. Ресурсы: 1. Личные сбережения. Соседи у него давно просили старый отцовский дом - хотели расширить участок. Пустит деньги в хорошее дело - все равно лежали бы мертвым грузом на сберкнижке. Накопленные деньги на новую машину – неприкосновенный запас, даже, чтобы рассчитаться с Ниной оттуда не брал.Теперь выгребет все подчистую – это топливо для бунта. Значительная сумма. 2. Оперативные деньги КГБ. Выделенные на содержание «объекта Дача» в «Лесном». Рискованно, но можно «провести» часть как хозяйственные расходы для нужд лагеря, а реально пустить сюда. Надо маскировать и все тщательно подкреплять документацией. 3. Прапорщик Калинин. Верный. Он - бывший вояка. Его золото – связи на военных складах. «Неликвиды», «списанное», «брак» – все, что можно утащить или обменять под видом утилизации. 4. Контакты в «серой зоне». Память аналитика КГБ хранила лица и «профессии»: спекулянт стройматериалами со склада базовых товаров в райцентре; бригадир шабашников, строящих дачи партноменклатуре; начальник ЖКХ, вечно имеющий «излишки» цемента и краски. 5. Легенда «Чернобыль». Единственный щит и ключ. Дети ликвидаторов. Трагедия. Сочувствие. Возможность выбить крохи легально через Минздрав, соцобеспечение. 6. Грузовик «Лесного». Старый ЗИЛ, но на ходу. И военный Урал через Калинина. Личная Волга. — Доставай, Штольман, — прошептал он. — Доставай из-под земли. Только враг теперь – своя же система. Первая операция стартовала на следующий день. Яков вызвал Калинина в кабинет в «Лесном», запер дверь. — Алексей, ситуация хуже некуда. Яблоново – руины. Зима на носу. Дети замерзнут. Официальные каналы – глухо. Калинин, суровый и молчаливый, кивнул. Он видел отчеты об отказах. — Что делать, товарищ майор? — Работать в обход. Рискнем. Тебе – самое опасное. Склады. Нужно все и сразу: рубероид, доски, хоть какие-то окна, кирпич б/у, цемент, гвозди. Что есть? Как можно быстрее. Калинин почесал затылок, глаза сузились в привычном для него расчете. — Рубероид… на складе химзащиты лежит партия, списанная по сроку годности. Чуть подсох, но в основном хороший. Крыть можно. Доски… есть «некондиция» после разборки старого склада на полигоне, обрешетка из товарных вагонов. Кривые, но на обрешетку или черновой пол сойдут. Кирпич… б/у – только с разборки разрушенной фермы в соседнем колхозе. Грязный, битый. Цемент… — он помолчал. — Цемент сложно. Учет строгий. Но…если на время... Можно попробовать «потерять» пару мешков из казарменного ремонтного фонда. Потом нам выдадут- вернем. Гвозди, скобы – соскрести по мелочи. — Берем, — отрезал Яков. — Все, что можешь. Сегодня же. Грузи на Урал. Оформи как… — он подумал. — Как утилизацию негодного имущества и вывоз мусора с территории лагеря для нужд хозяйственного благоустройства. Расписку сдай мне. Я проведу по бумагам. Риск на мне. — Есть, — коротко бросил Калинин. — Кирпич с фермы… там председатель Груздев. Знаком. Но он не дурак. Захочет что-то взамен. Бензин, например. Или сахар. Дефицит. Яков кивнул, открывая сейф. — Держи. — Он протянул пачку денег из личных сбережений. — Наличные. Договорись. Бензин… могу дать литров сто с лагерного запаса, оформим как «технические нужды при вывозе мусора». Сахар… попробуй выменять у того же Груздева на что-то еще. У нас есть лишнее постельное белье из резерва? Новое, нераспакованное? — Есть пару тюков, — подтвердил Калинин. — Бери тюк. Меняй на сахар, а сахар – Груздеву на кирпич. Замкнутый круг. Главное – кирпич и рубероид сегодня на месте в Яблоново. — Понял. Сделаем. Вторая схема запустилась через час. Яков по ВЧ-связи (строго зашифрованный канал, но риск всегда есть) вызвал в «Лесной» знакомого из соседнего райцентра – Сергея, по кличке «Боцман». Тот был не столько спекулянт, сколько «решала» с обширными связями в сфере снабжения. — Серега, срочно. Нужны окна. Деревянные, б/у – неважно, но в приемлемом состоянии. И дверные блоки. Хотя бы три. И цемент. Мешков десять. И кровельное железо, если найдется. Срок пара дней. — Майор… — в трубке послышалось осторожное покашливание. — Это ж объем. И цемент… он сейчас на вес золота. Окна… ну, может, какие-то найдем по столяркам, мастера часто шабашат… Двери… сложнее. Цена будет кусачая. Наличкой. — Цену назови. Наличка будет. Часть – сейчас, часть – при получке. Но все должно быть на объекте... в Яблоново. Адрес знаешь? Заброшенная усадьба. — Знаю, — «Боцман» помолчал. — Рискованно, Яков Платоныч. Место неспокойное, слухи ходят… про какой-то спецобъект, радиацию. — Чушь, — резко парировал Яков. — Стройка для детей чернобыльцев. Социальный объект. Но секретность – да, есть. Поэтому тихо. Оформлю тебе пропуск на въезд до вечера. Грузовик лагерный подадим. Ты только найди и привези. Твоя комиссия – 15% сверху. Наличными. Соблазн был велик. «Боцман» сдался. —Ладно. Рискнем. Цемент… постараюсь выдернуть со стройки дома культуры. Там ремонт, начальник – свой человек. Спишем как бой при транспортировке. Окна… есть в детском детсаду, который под снос. Окна там хорошие. Железо… поищу. К шести вечера буду. — Жду. Третья ниточка потянулась к «шабашникам». Через того же Калинина, знавшего местные бригады, Яков нашел Василия – бригадира плотников-универсалов, строивших дачи «начальству» по всему району. Встретились на нейтральной территории – у полуразрушенной церкви в соседнем селе. — Работа есть, Василий. Срочная и грязная. Разбор завалов, ремонт крыши по-черному, установка окон и дверей, черновые полы. Объект – старая усадьба в Яблоново. Знаешь? — Слыхал, — Василий, коренастый мужик с умными глазами, погладил бороду. — Место гиблое. Чего там строить-то? И кто заказчик? Охрана кругом, слышал, будет стоять. — Заказчик – я. Детдом для детей чернобыльцев строим. Официально – секретно, поэтому и охрана. Работать надо быстро и качественно. Оплата – наличными. Ежедневно. По итогу. Цену назови. Василий прикинул. —Народ сейчас занят, бездельников не держим, Яков Платонович. Отрывать сложно. Да и объект… нестандартный. Риск. Плюс материалы? Кто обеспечивает? — Материалы подвозим. Частично уже есть. Частично – будет. Ваша задача – руки. Цена в полтора раза выше вашей обычной. Наличка в конце каждого дня. Без расписок. Только честное слово. Искушение высокой оплатой наличными перевесило осторожность. Василий кивнул. —Ладно. Берусь. Завтра с утра привезу пятерых. Разбор завалов и крыша. Но чтоб материалы были! И чтоб охрана не лютовала, а то мои парни пугливые. — Охрана – моя головная боль. Ваша – работать. Завтра в восемь утра. Пока Калинин рыскал по военным складам, «Боцман» искал цемент и окна, а Василий собирал бригаду, Яков рванул в Яблоново. Надо было подготовить плацдарм. Он пригнал старый ЗИЛ из «Лесного», погрузив лопаты, ломы. С ним были двое солдат из охраны лагеря, которым он доплатил из своих за «сверхурочные хозяйственные работы». Они начали расчищать подъезд к усадьбе, сгребая хлам и выкорчевывая кусты. Работа кипела. Яков сам вцепился в лом, выворачивая огромный камень из земли. Его куртку быстро запылило грязью, кожу ладоней саднило. Но впервые за несколько дней он чувствовал не бессилие, а азарт охоты. Он обходил систему. К вечеру первая победа: Калинин пригнал военный Урал, доверху груженный рулонами рубероида, грудой кривых, но крепких досок и… тремя мешками цемента. —С казармы, — коротко пояснил Калинин, разгружая. — Оформил как списание из-за отсыревания. Кирпич… Груздев заломил цену. Дал ему бензин – канистру, и сахар – мешок. Белье не понадобилось. Кирпич – битый, но много. Повыбираем самый хороший. Завтра на второй рейс поеду. Охрана Семенова на КПП всполошилась, но пропустили по моей расписке о вывозе мусора. Вслед за ним, как по волшебству, прикатил «Боцман» на грузовике ГАЗ-53, сопровождаемый лагерным ЗИЛом. На платформе – десяток отличных оконных рам со стеклами (часть битыми), три дверных блока, явно снятых с сараев, десять мешков цемента (местами надорванных) и несколько листов кровельного железа. —Цемент – с дома культуры, — шепнул «Боцман», получая купюры. – Окна и двери – с того самого детсада. Железо – чудом нашел у старьевщика. Устанавливайте быстрее, а то как бы чего не вышло. Яков расплатился щедро, добавив сверху обещанные проценты. Материалы сгрузили под навес уцелевшей конюшни. Общий вид усадьбы начал напоминать стройплощадку. Утром приехал Василий с четырьмя мужиками – крепкими, с натруженными руками и настороженными взглядами. Увидев груды материалов и Якова, лично раздающего инструмент, они немного расслабились. — Крышу будем крыть по-быстрому, — сказал Василий, осматривая здание. — Рубероидом в два слоя, на битум. На чердак надо – обрешетку подлатать. Завалы разберем параллельно. Окна ставить – это позже, когда проемы расчистим. Работать будем. Но наличка – вечером. — Будет, — пообещал Яков. — Работайте. Скрип пил, стук топоров, грохот падающих обломков – эти звуки впервые за десятилетия оживили мертвые стены Яблоново. Яков координировал, таскал доски, разносил воду. Он видел, как мужики Василия, почувствовав реальность дела и наличный расчет, втягиваются, начинают шутить, спорить о лучшем способе перекрыть протечку. Это были не винтики системы, а свободные мастера, ценившие свою работу. Система их не кормила – кормил он, Яков, из своего кармана и карманов теневых схем. И это работало. Но система не дремала. На третий день, когда Калинин ушел на второй рейс за кирпичом, а Василий с бригадой латали крышу, к въезду в Яблоново подкатила серая «Волга». Из нее вышел невысокий, щуплый человек в очках и кожаном пальто, с портфелем – ревизор из райфинотдела, Петр Игнатьевич Сморчков. С ним – молодой помощник с блокнотом. Их вел мрачный капитан из охраны Семенова. — Товарищ майор Штольман? — Сморчков протянул удостоверение. — Внеплановая проверка целевого использования средств, выделенных на содержание объекта «Дача» в лагере «Лесной». Поступила… информация о возможных нецелевых расходах. И о несанкционированной активности здесь. Яков почувствовал, как кровь отливает от лица. Нина. Или Семенов. Или оба. Он взял себя в руки, изобразив легкое удивление. — Петр Игнатьевич? Конечно. Рад видеть. Только вот объект «Дача» – это лагерь «Лесной». А здесь – совершенно иной объект. Строительство детского дома для детей ликвидаторов аварии на ЧАЭС. Социально значимый. С ведома вышестоящих инстанций. — Он сделал акцент на последних словах. — Нам известно лишь о выделенных средствах на «Лесной», — холодно парировал Сморчков. — И о том, что материалы и транспорт с этого объекта фиксируются здесь. Объясните. — Объясню, — Яков повел их к конюшне, где лежали материалы. — Действительно, часть ресурсов лагеря «Лесной» используется здесь. Но строго в рамках хозяйственных нужд и в соответствии с легендой объекта. Дети чернобыльцев – наши подопечные в «Лесном». Их будущий дом – здесь. Поэтому работы ведутся в их интересах, как часть программы адаптации и социализации. — Он показал на груду досок. — Вот, например, эти доски. Списаны как некондиционные с военного склада. Утилизированы силами лагеря. Вместо затрат на вывоз и утилизацию – мы используем их здесь с пользой. Экономия бюджетных средств. Рубероид – аналогично, списан по сроку, но пригоден. Окна и двери – приобретены у населения как б/у, за наличный расчет из средств, выделенных на хозяйственные нужды лагеря. Сэкономленные средства. Все оформлено актами списания и приемки. Калинин, мой прапорщик, предоставит вам документы по возвращению. Он на выезде. Сморчков внимательно слушал, щурясь. Его помощник лихорадочно записывал. — А цемент? Мешки явно новые. И кровельное железо? — ткнул он пальцем. — Цемент и железо – благотворительная помощь от местного колхоза имени Кирова, — не моргнув глазом, солгал Яков. — Председатель Груздев, Иван Федосеевич. Патриот. Заботится о детях чернобыльцев. Оформлено дарственной. Копия – в лагере. Привезем. — Бригада рабочих? — Сморчков кивнул на Василия и его людей на крыше. — Кто оплачивает? — Энтузиасты, — сказал Яков. — Местные жители. Помогают строить дом детям. Безвозмездно. Героический труд. Мы лишь обеспечиваем их инструментом и горячим обедом – опять же из средств лагеря на питание персонала. Экономия на столовой, так сказать. — Он улыбнулся, стараясь, чтобы это выглядело естественно. Проверка длилась два часа. Сморчков копался в предъявленных Яковом (сделанных задним числом Калининым) актах списания «некондиции» и утилизации, переписывал номера мешков с цементом (Яков мысленно молился, чтобы «Боцман» не попался и чтобы Груздев подтвердил легенду о «благотворительности»), с недоверием смотрел на «энтузиастов». Но формальных нарушений, которые можно было бы сразу вписать в акт, он не нашел. Бюрократическая маскировка, хоть и липовая, сработала. Штольман был хитер. — Пока претензий нет, товарищ майор, — неохотно признал Сморчков, засовывая блокнот в портфель. — Но все документы по этому… филиалу… должны быть в полном порядке и предоставлены в райфинотдел в течение трех дней. И мы продолжим мониторинг ситуации. Объект… необычный. — Обязательно предоставим, Петр Игнатьевич, — вежливо ответил Яков, провожая их до машины. — Все для детей. Все ради будущего. Когда «Волга» скрылась в пыли, он прислонился к холодной стене конюшни, чувствуя, как дрожат колени. Минули. Чудом. Но Семенов и Нина не успокоятся. Проверки будут сыпаться как из рога изобилия. В этот же день он решил задействовать последний, возможно, самый важный ресурс – людей. Он поехал в соседний колхоз «Рассвет», к председателю Груздеву, Ивану Федосеевичу, крепкому шестидесятилетнему мужику с лицом, изрезанному ветрами и жизнью. Встретил его Груздев настороженно, в кабинете, пропахшем махоркой и сеном. — Иван Федосеевич, к вам по делу, — начал Яков, отбросив чины. — Тот кирпич… спасибо. Выручили. — Не за что, — буркнул Груздев. — Деньги-то ваши честные. Хотя и немаленькие. — Он прищурился. — Только вот слухи… у вас там, в Яблоново, нечисто. Охрана, секретность… Радиация, говорят. Детей каких-то прячут. — Вранье, Иван Федосеевич, — твердо сказал Яков. — Никакой радиации. Дети – самые обычные. Сироты. Только… особенные. Их родители – ликвидаторы на Чернобыльской АЭС. Погибли или заболели. Дети получили дозу, психологически надломлены. Государство… — он сделал паузу, — государство помогает как может. Строим им дом в Яблоново. Тихо, вдали от глаз. Чтобы не пугали людей, да и сами дети спокойнее. Но… — он посмотрел Груздеву прямо в глаза, — чиновники бюрократию развели. Материалы не дают. Рабочих – нет. Зима на носу. А дом – в руинах. Дети в загородном лагере за колючкой сидят, как зэки. Не по-людски. Он видел, как меняется лицо председателя. Слово «Чернобыль» в 1986 году било наотмашь. Слово «дети-сироты» – тоже. — Ликвидаторы… — прошептал Груздев. — Горячие ребята… Герои. А дети… — Он тяжело вздохнул. — Так чего ж вы хотите-то? Кипишь навели, охрану… а помочь не можете? — Хочу попросить вашей помощи, Иван Федосеевич. Не денег. Рук. Советов. Может, кто из мужиков колхоза в свободное время подсобит? Разбор завалов, поднос материалов. Плотницкие работы, если кто умеет. Старики-фронтовики советами помогут – они домовитее нас с вами. Кормить будем, конечно. Горячим. — Яков видел сомнение. — Я понимаю, слухи… охрана пугает. Но взгляните сами. Приезжайте. С рабочими. Увидите – обычная стройка. Детям дом строим. Вместо государства, которое… подвело. Груздев долго молчал, глядя в окно на пустынный колхозный двор. —Ладно, — сказал он наконец. — Завтра утром пришлю человек пять. Мужиков. Посмотрят. Если дело правое… может, и другие подтянутся. А насчет охраны… — он хмыкнул, — скажу мужикам, чтоб не бздели. Солдаты, они и есть солдаты. Приказам подчиняются. А мы за свое дело. На следующий день, когда Яков приехал в Яблоново, его ждал сюрприз. Рядом с грузовиком Калинина (снова привезшего кирпич и, о чудо, несколько мешков алебастра «случайно» оказавшихся в кузове) стоял колхозный ГАЗ-66. И из него выгружались пятеро колхозников – не молодых, но крепких, в телогрейках и ватных штанах. С ними – пожилой мужчина с орденскими планками на пиджаке – Федор Кузьмич, местный фронтовик, сапер. — По наряду от Груздева, — сказал один из мужиков, протягивая Якову потрепанную бумажку. — Говорит, деткам дом строите. Мы приехали помогать. Где копать? Яков, тронутый до глубины души, едва сдержался. Он показал им на завалы у заднего фасада. Мужики, не говоря лишних слов, взяли лопаты и ломы и принялись за работу. Федор Кузьмич, прищурившись, осмотрел здание. — Фундамент, гляжу, крепкий. Камень. Держал. Стены – добротные, кирпич старинный. Крышу ваши ребята латают… ничего, будет нормально. А вот печи… — он пошел внутрь, постукивая палкой по закопченным остаткам печей в будущих спальнях и столовой. — Этих развалюх не оживить. Надо класть новые. Я, бывалоча, печником до пенсии был. Могу подсобить, коли кирпич да глину найдете. И помощников пару. — Кирпич есть, — поспешно сказал Яков, указывая на груду, привезенную Калининым. — Глину… где взять? — А у нас на выгоне, за речкой, глина отменная, — сказал один из колхозников, отбрасывая лопатой кусок штукатурки. — Синяя. Печная. Бери – не хочу. Лошадку да телегу дам, сам привезу пару возов. Работа закипела с новой силой. Василий и его «шабашники», видя помощь местных, стали работать еще азартнее. Между мужиками завязались разговоры, шутки. Стройплощадка ожила. Яков метался между группами, решая проблемы, подвозя воду, раздавая папиросы. Он чувствовал, как лед недоверия начинает таять под напором общего дела. Именно в этот момент приехала Аня. Она приехала с завхозом на стареньком «Москвиче», выпросив тайком разрешение у Калинина. С ней были двое старших мальчишек из «Лесного» – Сережа и Витя. Они высыпали из машины, их глаза округлились при виде стройки, шума, груды материалов и работающих людей. — Яков Платонович! — Аня подбежала к нему, ее лицо сияло. — Мы приехали помочь! Как тут все… — она огляделась, — как все изменилось! Уже не руины… уже стройка! Яков, усталый, перепачканный, но счастливый, улыбнулся. — Сила простых людей, Аня. Они пришли. Помогают. — Он указал на колхозников, копошащихся у завала. — Председатель колхоза прислал. И вот, знакомься, Федор Кузьмич, фронтовик, печи будет класть. — Можно… можно нам помочь? — спросил Сергей, робко дергая Якова за рукав. — Мы сильные! Мусор убрать? Доски поднести? — Конечно, можно! — Яков быстро нашел работу. — Идите к дяде Мише, — он указал на одного из колхозников, — он даст вам метлы и совки. Убирайте щепки и мусор возле крыльца. Только в пределах усадьбы, далеко не бегайте. Мальчишки с радостным визгом бросились выполнять поручение. Аня смотрела на Якова. В ее глазах светилось что-то новое – не только надежда, но и радостное восхищение. — Как вы все это… организовали? — спросила она тихо. — Материалы… люди… За несколько дней! — Как на войне, Аня, — ответил он просто. — Доставал. Менял. Рисковал. Система отказала – нашли других людей. Честных. — Он кивнул на колхозников и плотников Василия. — Они не за приказы. Они за дело. За детей. Он показал ей склады материалов на конюшне, рассказал про рубероид Калинина, окна «Боцмана», цемент с дома культуры. Про ревизию Сморчкова и легенду про «благотворительность» Груздева. Аня слушала, широко раскрыв глаза, то смеясь, то хмурясь. — Это же… нелегально! Опасно! Если узнают… — Если не сделать – опаснее. Дети замерзнут. А дом… дом должен быть. — Он посмотрел на нее. — Ты веришь? — Верю, — твердо сказала Аня. — После этого… как не верить? Вы… вы просто чудо здесь творите. Она взяла метлу и пошла помогать мальчишкам убирать мусор. Яков смотрел ей вслед, чувствуя прилив сил. Она видела его – мужчину, не функционера, а человека, делающего почти невозможное. Это стоило всех рисков. К полудню колхозники привезли телегу с глиной для печей Федора Кузьмича. А следом приехал грузовик из колхозной столовой с огромными баками. Жена председателя Груздева, Марфа Семеновна, энергичная женщина с добрым лицом, командовала разгрузкой. — Обед! — крикнула она. — Щи, каша гречневая с тушенкой, хлеб свежий, компот! Всем работничкам! И детям! — Она ласково потрепала по голове местную собачку, которая тут же примчалась на запах еды. Столы наскоро сколотили из досок прямо во дворе. Рабочие, колхозники, мальчишки, Аня и Яков – все собрались вокруг дымящихся баков. Марфа Семеновна и ее помощница разливали щи в миски, накладывали кашу. Запах простой, сытной еды разлился по усадьбе. Зазвучали разговоры, смех. Даже суровые «шабашники» Василия размякли. — Ну, майор, — сказал один из колхозников, уплетая щи, — дело у тебя правое. Видно. Детей жалко. Мы завтра еще придем. Соседей позову. — Спасибо, — искренне сказал Яков. — Очень выручаете. В этот момент на окраине двора появилась группа охранников Семенова – трое солдат с автоматами, несших свои сухие пайки. Они остановились, наблюдая за пирующей толпой, запахом настоящей еды. На их лицах было смешанное выражение голода, смущения и досады. Один из колхозников, пожилой мужик с седой щетиной, ветеран, заметил их. Он встал, подошел к ним. — Чего стоите, орлы? — спросил он громко. — Аль не по нутру солдатская пайка? Идите к столу, щей хлебните. Горяченьких. Чего зря торчите, как чучела? Детей стережете, что ли? Или мужиков, которые дом им строят? Солдаты смущенно переглянулись. Один мотнул головой в сторону импровизированного КПП. — Не положено, дед. Приказ. — Какой еще приказ? — возмутился ветеран. — Люди работают, дети помогают. Все свои! Иди, говорю! Марфа, налей парням щей! Морды-то у них зеленые! Не по-людски это – мужиков под ружьем держать за их же доброе дело! Марфа Семеновна, недолго думая, налила три полные миски щей и протянула солдатам. —На, сынки, кушайте. Горячее в такую погоду – первое дело. Не бойтесь, я ваше начальство не выдам. Человеками будьте. Солдаты, поколебавшись, взяли миски. Стояли в сторонке, быстро и жадно ели, избегая взглядов. Надсмотрщик-сержант, наблюдавший из машины, вышел, что-то сердито пробурчал, но вмешиваться не стал. Сцена была слишком красноречивой: простые люди кормят тех, кто их сторожит. Яков наблюдал за этим, и в его душе пела какая-то новая, мощная нота. Это была победа. Не над Семеновым пока, а над бесчеловечностью системы. Победа силой общины, простой человеческой солидарности. Он поймал взгляд Ани. Она сидела рядом с мальчишками, доедая кашу. И в ее глазах он прочитал то же самое: гордость за него, за этих людей, за это начинающееся чудо. Она улыбнулась ему – открыто, тепло, а он - ей . Вечером, когда колхозники и «шабашники» разъехались, мальчишки устало засыпали в «Москвиче», а солдаты заняли свои посты, Яков и Аня остались одни среди затихающей стройплощадки. Свет фонаря выхватывал уже не руины, а контуры будущего дома: залатанную крышу, расчищенные проемы для окон, кирпичные горы для печей, аккуратные кучи песка и глины. — Успеем, — тихо сказал Яков, больше утверждая, чем спрашивая. — До крепких морозов. Хотя бы одно крыло утеплить, печь сложить. — Успеем, — уверенно повторила Аня. Она стояла рядом, ее плечо почти касалось его плеча. — Я видела сегодня… как люди идут за вами. Как они верят вам и этому делу. Это… это важнее любых приказов. Она посмотрела на него, и в ее глазах было то самое понимание, ради которого он шел на все эти полулегальные сделки, рисковал карьерой и свободой. — Спасибо, Яков Платонович, — сказала она очень тихо. — За дом. За детей. За… за то, что вы есть. Она неловко, по-девичьи, коснулась его руки и быстро отошла к машине, где уже спали мальчишки. Яков остался стоять в наступающих сумерках. "Все ради тебя". Холодный ветер гнал по небу рваные тучи, но внутри него горел костер – костер надежды, зажженный силой этих простых людей, силой общины, которая оказалась крепче казенной системы. Дом начал оживать.