Тучи собираются

Хрустальные подвески огромной люстры в зрительном зале Областного драматического театра мягко звенели, улавливая гул набивающегося на премьеру «Трех сестер» народа. Воздух был густым коктейлем из французских духов, ленинградских одеколонов, запаха нафталина от вынутых по особому случаю парадных костюмов и сладковатого дыма от только что предававшихся своей пагубной привычке курильщиков. Вечерний спектакль в такой день был не просто культурным событием — это был обязательный ритуал для местной партийной и хозяйственной номенклатуры, смотр сил и возможностей, негласная биржа сплетен и договоренностей. В центральной ложе, обитой выцветшим бархатом цвета спелой вишни, царицей восседала Нина Нежинская. Ее платье — сложный фасон из тяжелого шелка с кислотно-изумрудным отливом — было сшито в ателье при Доме мод на Кузнецком мосту и доставлено в город N за отдельную, весьма внушительную плату. Мех горностая на плечах, несмотря на относительное тепло в зале, лежал недвижимой, царственной роскошью. В ушах, подобно слезинкам, мерцали бриллиантовые серьги. Ее красота была безупречной, выверенной до миллиметра, холодной и дорогой, как витрина ЦУМа. Рядом, откинувшись на спинку стула с видом человека, уставшего от собственной значимости, сидел ее муж, Николай Колесниченко, секретарь обкома. Он лениво перекидывался репликами с председателем облисполкома, демонстрируя равнодушие к суете простых смертных в партере. Нина томным, привычно-скучающим взглядом скользила по толпе, отмечая про себя кричащую безвкусицу платья жены начальника облуправления сельского хозяйства и смехотворно малые, совсем не пахнущие деньгами, жемчужины в ушах супруги ректора пединститута. Ее собственная позиция в этой иерархии была незыблема, и этот вечер был очередной ее демонстрацией. И вдруг ее взгляд, скользящий по проходу между рядами кресел, наткнулся на фигуру, от которой ее тело мгновенно окаменело, а за ним следом вспыхнула яростная, обжигающая волна гнева. В зал входили Яков Штольман и Анна Миронова. Он — в том самом сером шерстяном костюме итальянского кроя, который она когда-то сама выбирала для него в Москве, в «Березке». Костюм сидел на нем безупречно, подчеркивая широкие плечи и спортивную, подтянутую фигуру. Но дело было не в костюме. Дело было в осанке. Он не входил, он вступал в зал. Его голова была высоко поднята, взгляд — прямой, спокойный, даже немного отрешенный. В нем не было и тени той вечной настороженности, той готовности к прыжку, той внутренней сжатости «винтика системы», которая была ему свойственна все годы их знакомства. Он шел, словно не замечая окружающих, и в этой его новой, обретенной уверенности было столько скрытой силы и достоинства, что Нина на мгновение почувствовала себя голой и смешной в своем кричащем наряде. А рядом с ним… Рядом с ним была Она. Нина впилась в Анну глазами, выискивая изъяны, дешевизну, фальшь. И не находила. Платье Анны было простым, из темно-синего крепдешина, без каких-либо изысков и украшений. Оно не кричало о своем происхождении, но идеально сидело на ее высокой, стройной фигуре, подчеркивая естественную грацию. Единственным украшением была скромная брошь из искусственного жемчуга у горловины. Ее волосы, обычно собранные в тугой, строгий узел, были сегодня уложены в мягкую, свободную прическу, открывающую шею. Она не пыталась никому ничего доказывать, не озиралась по сторонам, и это ее спокойствие, эта внутренняя тишина и уверенность были самым страшным оскорблением. Анна не выглядела нищенкой или простушкой. Она выглядела леди. И самое невыносимое — они выглядели парой. Цельной, гармоничной, не нуждающейся в одобрении со стороны. Яков наклонился к ней, что-то сказал, и на ее лице появилась легкая, едва заметная улыбка. Не та искусственная, заученная улыбка, которую Нина отрабатывала перед зеркалом, а настоящая, идущая из глубины. И в этот момент Нина почувствовала не просто ревность. Ею овладела слепая, животная ярость. Это был не просто уход мужчины. Это было предательство их касты. Он, воспитанный ею, вознесенный ею на тот уровень, где можно носить итальянские костюмы и знать вкус настоящего коньяка, предпочел ей… это. Эту выскочку из прошлого века, эту бледную тень, которая даже не понимала, в каком мире оказалась. И он при этом сиял как медный пятак. Штольман был счастлив. Он строил ей дом, он водил ее в театр, он, видимо, делился с ней своими планами. Успех его стройки в Яблоново, слухи о котором уже ползли по городу, и его личное счастье сплелись воедино в ее воспаленном сознании в один огромный, наглый вызов, брошенный лично ей. — Николай, — ее голос прозвучал хрипло и неестественно тихо. Муж обернулся, удивленный интонацией. —Что с тобой? Нехорошо себя чувствуешь? — Взгляни туда, — она едва заметным движением головы указала в сторону прохода. — Вон он. Твой протеже. Со своей… питомицей. Колесниченко лениво поднес к глазам театральный бинокль. —А, Штольман. Ну да, вижу. Ну что ж, культурно проводит время. Молодец. А девушка ничего себе, стройная. Это та самая, из сорок первого? —Ты ничего не понимаешь! — прошипела Нина, едва сдерживаясь, чтобы не закричать. — Он выставляет нас на посмешище! Весь город уже говорит! Майор КГБ, которого ты опекал, путается с какой-то подозрительной личностью, сбежавшей из прошлого! И ты сидишь и смотришь на это в бинокль, как на представление в цирке! —Успокойся, Ниночка, — Колесниченко опустил бинокль, его лицо стало серьезным и усталым. — Никто ни над кем не смеется. За объектом «Дача» установлено плотное наблюдение. Пятый отдел курирует лично. Все отчеты Семенова идут наверх. Я в курсе всего. И ее происхождение изучается очень тщательно. Пока что никаких компрометирующих данных нет. Просто… феномен. — Феномен? — Нина язвительно усмехнулась. — Феномен, который кружит голову опытному чекисту? Феномен, на которого он тратит государственные средства, обустраивая ей личный рай в глухой деревне? Ты слеп! Он под чарами! Она могла быть кем угодно! Агент абвера, заброшенная в прошлом и активированная сейчас! Или просто шпионка, ее подбросили, чтобы компрометировать таких, как он, иметь на них рычаги! А он, дурак, ведется! —Нина, хватит нести чушь, — голос мужа стал жестким. — Какое прошлое? Какой абвер? Какие рычаги? Ты слышала себя? Это уровень желтой бульварной прессы. —А ты прочитай отчеты Семенова внимательнее! — ее пальцы впились в бархат подлокотников. — Штольман ведет себя как одержимый! Он нанял частных строителей! Яков закупает материалы непонятно где! Откуда у него деньги? Из бюджета «Лесного»? Или она ему приносит, своя «феноменальная» валюта из сорок первого? И эта его кооперация! Он же на глазах у всех превращается в частного предпринимателя! Спекулянта! А этот Волков из ЦК ему покровительствует! Они там все, в Москве, с ума посходили со своей перестройкой! Разрушают все устои! Глаза Колесниченко сузились. Последняя фраза жены задела его за живое. Тема «разрушения устоев» и нелояльности московских кураторов была его больной мозолью. — Насчет денег… это вопрос, — процедил он задумчиво. — Проверить целевое использование средств по объекту «Дача» никогда не поздно. А насчет Волкова… Да, он проявляет странную заинтересованность. —Вот видишь! — торжествующе прошептала Нина. — Они все в одной связке! Штольман, эта шпионка, Волков! Они плюют на тебя, на обком, на всю партийную вертикаль! Они считают себя умнее всех только потому, что у них есть московская крыша и какая-то дикая история! Они выставляют нас на посмешище, Николай! Нас! Тебя! Она умолкла, видя, что яд ее слов наконец-то достиг цели. Лицо Колесниченко потемнело. Он больше не смотрел на сцену, где актеры разыгрывали первую сцену. Его взгляд был устремлен внутрь себя, в пространство аппаратных интриг и расчетов. —Успокойся, — повторил он уже без прежней снисходительности. — Ситуация находится под контролем. Я приму необходимые меры. Нина откинулась на спинку кресла, удовлетворенная. Искра была брошена. Теперь оставалось лишь раздуть пламя.

***

Алексей, верный прапорщик Калинин, лихо зарулил на ухабистую, разбитую грузовиками площадку рядом с главным домом усадьбы Яблоново. Из окна «Волги» открывался вид, больше напоминающий не стройку, а поле брани после артобстрела. Но хаос этот был созидательным. Где-то в глубине двора ревел трактор, таская бревна. Со стороны флигеля доносился визг циркулярной пилы и стук молотков. Воздух был наполнен запахом свежей стружки, известковой пыли и густого дыма из временной походной кухни, где для рабочих варили щи. Яков Штольман, в засаленной телогрейке поверх свитера и в стоптанных кирзовых сапогах, стоял посреди этого хаоса с развернутым рулоном чертежей. Он что-то кричал двум мужикам в ватных брюках, указывая рукой на свежесрубленные стены будущей котельной. Его лицо было испачкано сажей, но глаза горели тем самым азартом, который так пугал Аню. — Яков Платонович! — окликнул его Калинин, подходя. — Из района звонили. Опять по поводу сантехники. Говорят, фонды исчерпаны до конца года, ждите весны. Яков даже не обернулся. —Скажи им, Алексей, что мы ждать не будем. Что у нас дети, а не селедки в бочке. Что если они не найдут мне чугунные ванны и унитазы к концу недели, я приеду к ним сам и буду ночевать в кабинете у Завьялова. И спать ему не дам. Понятно? — Так точно, — Калинин неуверенно почесал затылок. — А насчет… ну, тех денег, что для печника… Федор Кузьмич говорит, что кирпича огнеупорного нужно еще. А его нигде… — Нашел, — Яков наконец оторвался от чертежей, и на его лице появилась хитрая, довольная улыбка. — Вчера вечером. На заброшенном заводе керамики. Стоят поддоны, пылятся. Списаны еще при Брежневе. Сторож — старый фронтовик. Мы с ним договорились. Вечерком, на грузовике, который у нас тут для мусора, съездим. Возьмешь с собой пару ребят, тех, что посмирнее. И ящик «Столичной» для сторожа не забудь. И пару банок тушенки. — Яков Платонович, — в голосе Калинина зазвучала тревога. — Это же… Это почти что… воровство. — Это почти что находка, Алексей, — перебил его Яков, и в его глазах вспыхнул озорной огонек. — Бесхозное имущество. Мы его утилизируем. С пользой для народного хозяйства. Не себе, а детям в детдом... Закон об индивидуальной трудовой деятельности никто не отменял. Граждане имеют право на труд. Вот Федор Кузьмич — гражданин. Он трудится. А я… я помогаю. Как гражданин. Понимаешь? Он говорил уверенно, но Калинин понимал всю шаткость этих построений. Закон от 19 ноября 86-го года действительно разрешал индивидуальную трудовую деятельность, но с массой оговорок. Главная из них — запрет на наемный труд. А здесь работала целая артель. Все держалось на слове Штольмана, на его авторитете, на его умении договариваться и на том, что местные власти пока закрывали на это глаза, потому что он же и ремонтировал им дачи. Это была гигантская, сложная паутина полулегальных схем, расписок, написанных на коленке, бартера и наличных расчетов из толстой пачки в сейфе Штольмана. — Понял, — кивнул Калинин, отбрасывая сомнения. Дело было нужное. — Вечером будем на месте. —Молодец. А теперь беги, принимай цемент. «Боцман» прислал свою машину. Смотри, чтобы мешки были целые, а то опять половину растеряют в дороге. Калинин ушел, а Яков снова погрузился в чертежи. Он не замечал усталости. Он чувствовал себя дирижером гигантского, шумного, но подчиняющегося ему оркестра. Каждый удар молотка, каждый скрежет пилы был музыкой созидания. Он нашел свою войну. И на этом фронте он был не винтиком, а генералом. Из полуоткрытого окна второго этажа за ним наблюдала Аня. Она держала за руку Машу, которая с любопытством разглядывала кипящую внизу деятельность. Лицо Ани было спокойным, но в глазах стояла непроходящая тревога. — Смотри, Машенька, дядя Яша новый дом нам строит, — тихо сказала она девочке. — Большой, теплый. С комнаткой для тебя. Но сама Анна видела не только будущий дом. Она видела Якова, который крутился в эпицентре бури, которую сам же и создал. Она слышала его разговоры по телефону, его уверенные, подчас грубые ответы чиновникам. Она знала про толстые пачки денег в его сейфе, про ночные поездки за «неликвидами», про его рискованные сделки с сомнительными личностями вроде «Боцмана». Законность всей этой деятельности была сродни паутинке — казалась прочной лишь до первой серьезной проверки. Он стал другим. Исчезла его прежняя, щепетильная чекистская осторожность. Его сменила отчаянная, лихая уверенность человека, который поставил на кон все и был уверен, что выиграет. И это пугало ее больше всего. Она-то знала, как жестока и коварна может быть Система, когда почувствует, что ее устоям что-то угрожает. Она выросла в страхе перед ночным стуком в дверь, и этот страх сидел в ней глубже, чем она могла предположить. Вечером, когда основные работы затихли и рабочие разъехались, она нашла его в его во временном кабинете — бывшей кладовке, заваленной бумагами, образцами материалов и пустыми чашками из-под чая. Он что-то яростно писал, его лицо было сосредоточено и прекрасно в своей одержимости. — Яков, — тихо начала Аня, останавливаясь на пороге. — Можно тебя на минуту? Он взглянул на нее, и его лицо сразу смягчилось. —Конечно, Аня. Входи. Извини за беспорядок. Дела, дела… — Яков, — она подошла к столу, не решаясь сесть. — Я… я слышала, ты снова везешь кирпич ночью. С того завода. —Да, — он отложил ручку и устало потер переносицу. — Нашел еще немного. Федору Кузьмичу на печку в столовую нужно. Иначе следующей зимой то крыло не протопим. —А это… не опасно? Вдруг милиция? Или кто заметит? — Опасно? — Он усмехнулся, но в усмешке не было радости. — Аня, вся наша жизнь сейчас — сплошная опасность. Сидеть сложа руки и ждать, пока облисполком соблаговолит выделить нам по разнарядке три чугунные ванны образца пятьдесят третьего года — вот это опасно. Опасно для детей. Мы моемся в тазиках. — Но ты же… ты же нарушаешь… — она не решалась произнести слово «закон». Оно звучало слишком громко и бесповоротно. — Я не нарушаю, я обхожу, — поправил он ее, вставая и подходя к окну. — Понимаешь, сейчас такое время. Старые правила уже не работают, а новые еще не написаны. Закон есть — закон об индивидуальной деятельности. Я его изучил вдоль и поперек. Там черным по белому написано: граждане имеют право на труд. Вот Федор Кузьмич — гражданин. Он печник. Он имеет право трудиться. А я… я помогаю ему как заказчик. Я нанимаю его для выполнения конкретной работы. Понимаешь разницу? Не он у меня в подчинении, а я у него — заказчик. — Но деньги… эти пачки денег… — прошептала она, сжимая руки. — Откуда? Ты же не печник. Ты… — Я организатор, — резко оборвал он ее. — Я нашел людей, которые нужны друг другу. Одним нужно построить дом, другим — заработать. Я свожу их. И беру за это скромную плату. Как посредник. Это не запрещено. Это… вознаграждение за организаторскую работу. Все легально. Ну, почти. Расписки я со всех беру. Налоги… ну, с этим сложнее, но я все учесть стараюсь. Он говорил быстро, горячо, с убежденностью новообращенного. Он действительно верил в эту свою новую, хрупкую философию, выстроенную на грани закона и беззакония. — Аня, посмотри вокруг! — он широким жестом обвел комнату, а словно бы и все Яблоново. — Разве это не того стоит? Мы не воруем. Мы не грабим. Мы строим. Мы создаем. Мы даем работу людям, которые годами сидели без копейки. Мы кормим их семьи. Мы строим дом детям, у которых его нет. Какая разница, каким путем? Через бюрократические рогатки обкома или вот так, напрямую? Результат-то важнее! Она молчала, глядя на его возбужденное, уставшее лицо. Он был прекрасен в своей одержимости, как святой на иконе, но его святость была опасной, еретической. — Они не простят тебе этого, Яков, — наконец выдохнула она. — Ты же знаешь их. Они могут закрывать глаза, пока тебе это выгодно. Но стоит только оступиться… или просто перестать быть нужным… Они уничтожат тебя. И все это… — она кивнула в сторону окна, — рухнет в одночасье. — Они? — он горько усмехнулся. — Кто они? Завьялов из райисполкома, который вчера умолял меня за полцены сделать ремонт в его новой квартире? Или председатель облпотребсоюза, которому я за три ящика коньяка «пробил» дефицитную сантехнику? Они все у меня в долгу, Аня. Все. Они не тронут меня, потому что я знаю слишком много об их «легальных» делишках. Это игра, понимаешь? И я научился в нее играть лучше них. — А Семенов? — тихо спросила она, называя имя, которое было для них обоих как холодное прикосновение стали. — Он тоже в долгу у тебя? Он тоже играет в твою игру? Лицо Якова помрачнело. —Семенов… Семенов — это больной вопрос. Он следит. Ждет моего промаха. Но и он не святой. У него свои скелеты в шкафу. И Волков в курсе. Пока у меня есть крыша в ЦК, Семенов будет кусать локти, но не более того. Он подошел к ней, взял ее за плечи. Его руки были шершавыми от работы, но прикосновение было твердым и уверенным. —Не бойся, Аня. Я все просчитал. Я знаю, что делаю. Я не позволю им навредить ни тебе, ни детям. Этот дом будет построен. Я обещаю тебе. Она хотела сказать, что боится не за дом, а за него. Что его самоуверенность, его новая роль «хозяина жизни» ослепляет его. Что система, которую он презирает, все еще могущественна и коварна. Но слова застряли в горле. Она увидела в его глазах ту самую стальную решимость, что была у него в ту страшную ночь на станции Подберезье, когда он принял решение идти против всех. И поняла, что переубедить его сейчас невозможно. Она лишь молча кивнула и, высвободившись из его объятий, вышла из комнаты, оставив его одного с его чертежами, сметами и опасной иллюзией собственной неуязвимости. Он проводил ее взглядом, и вдруг острая, холодная игла пронзила его уверенность. Он видел ее спину — прямую, но какую-то беззащитную. Он вдруг с пугающей ясностью осознал весь груз риска, который взвалил не только на себя, но и на нее. Семенов с его звериным чутьем, Нина с ее мстительностью, вся эта серая, неповоротливая, но все еще могущественная машина системы — они не остановятся перед тем, чтобы ударить по ней, чтобы сломать его через нее. Импульс был стремительным и необдуманным. Он выскочил из кабинета и догнал ее уже на темной, еще не освещенной галерее второго этажа. — Аня, подожди. Она остановилась, обернулась. В глазах у нее еще стояли непросохшие слезы обиды и страха. — Яков, я не хочу больше говорить. Ты не слышишь меня. — Выслушай. Одну минуту. — Он схватил ее за руку, и его пальцы были холодными. — Я… я должен это сказать. Если… если со мной что-то случится. Не дай бог, конечно, но… если меня не станет, или заберут, или что-то еще… Обещай мне одну вещь. Она смотрела на него с нарастающим недоумением и тревогой. —Что? —Обещай, что ты тут же, в тот же день, бросишь все здесь и уедешь. В Москву. К Андрею Волкову. Он тебя укроет, он тебя защитит. У него есть возможности, связи… Он не даст тебя в обиду. Повисла гробовая тишина. Снизу доносился смех рабочих, гремела посуда на кухне. Но здесь, в полумраке галереи, время остановилось. Лицо Ани не дрогнуло. Оно стало каменным, холодным, каким он видел его только однажды — в ту самую первую ночь в запертом вагоне, когда она смотрела на него, как на фашиста. Медленно, почти церемонно, она высвободила свою руку из его пальцев. И затем, со всей силы, вложенной в эту силу отчаяния, гордости и лютой обиды, она ударила его по щеке. Звук хлесткой пощечины прозвучал негромко, но показался ему оглушительным. — Как ты смеешь? — ее голос был тихим, шипящим, как лезвие по льду. — Как ты СМЕЕШЬ предлагать мне такое? Уехать к нему? Как просящая подаяния? Как вещь, которую нужно пристроить? Ты думаешь, я продаюсь? Что моя безопасность стоит этого? Твоя жизнь… наша жизнь здесь… все это можно просто обменять на московскую защиту? Она задыхалась. Слезы гнева наконец хлынули из ее глаз, но она не смахнула их. —Я прошла бомбежки, твой КГБ, чтобы в конце концов стать содержанкой какого-то чиновника из ЦК? Чтобы он меня «укрыл»? Ты меня совсем не знаешь, Яков. Или не уважаешь. Она резко развернулась и почти побежала по галерее, скрывшись в дверях своей комнаты. Дверь захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком. Яков стоял, прижимая ладонь к горящей щеке. Осознание всей глупости, всей чудовищной оскорбительности своих слов накатило на него с такой силой, что ему стало физически дурно. Он оперся о грубые перила, пытаясь отдышаться. Он хотел защитить ее, а превратил ее в товар, в разменную монету в своих расчетах. Он оскорбил все, во что она верила, всю ее гордость, все ее достоинство, выстраданное в аду. Прошел час. Может, больше. В доме постепенно затихали звуки. Погас свет в окнах рабочих. Во дворе залаяла, потом замолкла собака. Яков все еще сидел на верхней ступеньке крыльца, пытаясь собрать в кучу свои разлетевшиеся мысли. Он не мог так оставить. Не мог позволить ей заснуть с этой обидой, с этой болью. Он поднялся, отряхнулся и медленно, словно на эшафот, побрел по темному коридору к ее комнате. Постоял у двери, слушая тишину. Постучал. Сначала ничего. Потом тихий шорох. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щели возникло ее бледное, осунувшееся за этот вечер лицо. Глаза были красными от слез. — Аня, прости. — Он сказал это просто, без оправданий, глядя ей прямо в глаза. — Я сказал ужасную, подлую глупость. Я не это имел в виду. Совсем не это. Она молчала, не приглашая войти, но и не захлопывая дверь. — Дело не в любви. И не в продажности, — он говорил тихо, торопливо, боясь, что она его прервет. — И уж тем более не в том, что я тебя не уважаю. Я уважаю тебя больше, чем кого-либо на свете. Дело… дело в твоей безопасности. В чистой, простой безопасности. Я знаю, на что способны эти люди. Я сам был одним из них. Они могут стереть человека в порошок просто потому, что он оказался не на той дорожке. И если со мной что-то случится, они придут сюда. Первым делом. И я… мне будет невыносимо думать, что ты здесь одна, против них всех. Что тебя могут сломать, унизить, уничтожить… Андрей — это просто… выход. Лазейка. Гарантия, что с тобой все будет в порядке. Это трусость, да. Но это трусость не за себя. Это страх за тебя. Понимаешь? Он умолк, исчерпав все свои доводы. Он стоял перед ней, виноватый, растерянный, сжимая в кармане кулаки. Аня смотрела на него. Гнев в ее глазах понемногу угасал, сменяясь чем-то другим — печалью, усталостью, но и твердостью. — Я понимаю, — наконец тихо сказала она. — Но твой план — это не выход. Это бегство. Она распахнула дверь шире. Она стояла в простом ситцевом халате, и в этом простом одеянии она выглядела королевой. — Ты слушай меня теперь, Яков Штольман, и запомни хорошенько. Если с тобой что случится — а я буду молиться, чтобы этого не произошло, — я никуда не уеду. Ни к Андрею, ни к кому другому. Я останусь здесь. С нашими детьми. В нашем доме. Я буду драться за него так же, как дралась за них в том вагоне. Зуб за зуб, камень за камень. Я не прошла через все это, чтобы сбежать при первой же настоящей опасности. Мы начали это дело вместе. Мы и закончим его вместе. Что бы ни случилось. Она говорила негромко, но в ее словах была такая несокрушимая сталь, такая воля, что перед ней меркли все его страхи и все его хитроумные планы. Он смотрел на нее — эту хрупкую, изможденную девушку из прошлого, в которой жила душа исполина, — и чувствовал, как что-то переворачивается у него внутри. Не страх, а гордость. И стыд за свою слабость. Он не нашел слов в ответ. Он просто молча кивнул, и этого кивка было достаточно. Между ними все было сказано. Аня мягко, беззвучно закрыла дверь. На этот раз щелчок замка прозвучал не как приговор, а как точка, поставленная в тяжелом разговоре. Как обет. Яков еще немного постоял в темноте коридора, потом медленно побрел к себе. Впервые за многие недели его одержимости его не глодала тревога. Ее место заняла странная, почти мирная уверенность. У него была она. И это значило куда больше, чем все защиты московских чиновников, вместе взятых. А в десяти километрах от Яблонова, в своем кабинете, подполковник Семенов снова и снова перечитывал свежее донесение. Его агент, внедренный в бригаду шабашников, детально описал ночной вывоз кирпича с территории заброшенного завода. К донесению была приложена четкая фотография, на которой Яков Штольман собственноручно помогал грузить поддоны в кузов старого ЗИЛа. На лице Семенова не было ни злорадства, ни нетерпения. Было холодное, сосредоточенное удовлетворение охотника, который долго выслеживал зверя и наконец-то увидел его, попавшего в прицел. Он аккуратно положил донесение в увесистую папку с грифом «Дело „Дача“. Оперативная разработка». Папка была уже почти полной. Он подошел к сейфу, достал блок папирос «Беломор», прикурил и, сделав глубокую затяжку, выпустил струйку дыма в потолок. Скоро, очень скоро терпению Москвы придет конец. И тогда он, Семенов, предъявит все это богатство. И наблюдательный пост у кромки леса, о котором ничего не знал самонадеянный Штольман, был лишь одним из многих его козырей. Оставалось только ждать. А ждать он умел.