Буря над яблоневым садом

Тихий полдень в Яблоново был звенящим, наполненным отчётливым теплом приближающейся весны. Солнце золотило уже освободившиеся от снега ветви дичек в старом саду. Со стороны главного дома доносился ровный гул детских голосов – Анна Викторовна проводила урок английского прямо на улице, используя первые теплые дни для полезных прогулок. Где-то в глубине усадьбы слышался стук топора – Яков Платонович вместе с Иваном Степановичем и двумя работниками колхоза заготавливали новую партию дров – печи в детском доме топили активно. Это была хрупкая, выстраданная идиллия, картина мира, созданного вопреки всему. Ее разрушили в одно мгновение. Первым тревогу почувствовал старый фронтовик Иван Степанович. Его слух, обостренный войной, уловил нарастающий гул моторов, слишком мощный для глухой проселочной дороги. Он замер, опираясь на костыль, и прислушался. Структура звука была чужой – не грузовик, не трактор, не знакомая волга Якова. Это был низкий, уверенный рокот нескольких автомобилей. — Яков, — обернулся он, и его голос прозвучал тревожной нотой в мирной симфонии труда. Штольман опустил топор, смахнул со лба пот. В его глазах мелькнуло то же самое, что почувствовал Иван Степанович – мгновенный, оперативный анализ угрозы. Он бросил взгляд на младших детей, которые перестали таскать поленья и с любопытством смотрели на дорогу. — В дом, — коротко бросил Штольман мальчишкам. — Быстро. Иван Степанович, с ними. Но было уже поздно. На территорию интерната, ломая ветки яблонь у въезда, вкатился автобус с солдатами и три черных волги с затемненными стеклами. Они двигались медленно, величаво, как коршуны, выбравшие жертву. Грязь, поднятая колесами, медленно оседала на все, что успело остаться от зимних сугробов. Машины остановились в центральном дворе. Первыми из автобуса выпрыгнули солдаты. Они быстро рассредоточились по периметру. Двери дорогих машин открылись неторопливо, вальяжно, но синхронно. Из автомобилей вышли пятеро. Трое в строгих, качественных, но безликих костюмах. Один человек в форме полковника КГБ, чье лицо ничего не выражало. И еще один, пожилой, с седыми висками и тяжелым, пронизывающим взглядом, в штатском, но по его осанке и тому, как остальные невольно с ним считались, было ясно – он главный. Это был генерал. Тишина, наступившая во дворе, была оглушительной. Смолкли дети на веранде. Из дома вышли перепуганные няни. Даже солдаты внешней охраны ВВ, дежурившие у ворот, замерли в нерешительности – эти люди имели такие полномочия, перед которыми меркли любые местные приказы. Первым пришел в себя Яков. Он отложил топор, снял рабочие перчатки и пошел навстречу комиссии. Его лицо было маской спокойствия, но внутри все сжалось в ледяной ком. Они приехали. Те самые грозы, о которых предупреждал Андрей. — Яков Штольман, начальник объекта, — представился он, останавливаясь перед группой. — Чем могу служить? Генерал медленно, оценивающе оглядел его с ног до головы – замызганная рабочая одежда, руки в мозолях, лицо, опаленное солнцем и ветром. — Видим, — сухо произнес он. — Начальник объекта на хозяйственных работах. Нестандартно. — Персонал ограничен, — парировал Яков. — Холода еще будут, готовиться надо, дрова нужны. Зайдем в дом, товарищи? Доклад о ходе работ готов, могу предоставить. — Нам уже кое-что предоставили, — сказал один из чиновников, похлопывая по толстой папке у себя под мышкой. — Ваши финансовые и хозяйственные отчеты. Очень… творческие документы. Генерал кивнул в сторону дома. — Пройдемте, майор. Побеседуем. А вы, — он кивнул своему спутнику в форме полковника, — осмотрите территорию. Пообщайтесь с персоналом. И с контингентом. Полковник кивнул и, сделав знак одному из штатских, направился к веранде, где стояла онемевшая Аня с детьми. Яков почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он метнул взгляд в сторону Ани, поймал ее испуганный, вопрошающий взгляд и постарался передать ей всю свою поддержку одним лишь мигом зрительного контакта. Затем развернулся и повел незваных гостей в свой кабинет.

***

Допрос Якова был жестким, детальным и циничным. Генерал уселся в его кресло, разложил папку на столе. Чиновник устроился рядом, достал блокнот. — Итак, майор, начнем с главного, — начал генерал, не предлагая сесть. — Средства, выделенные на содержание спецконтингента и обустройство объекта. По нашим данным, имеются многочисленные нарушения их целевого использования. Объясните. Яков остался стоять, приняв стойку «смирно», но его глаза были глазами аналитика, а не подчиненного. — Какие именно нарушения вас интересуют? Все операции документированы. — Не все, — чиновник ткнул пальцем в бумагу. — Вот, к примеру, закупка оконных блоков. Со склада №7. Списанное имущество детского сада под снос. По какой статье проведено? Кто дал разрешение на использование некондиции? — Это была инициатива, одобренная лично мной, — голос Якова был ровным. — Детский сад расформировывался, хорошие, качественные окна подлежали утилизации. Мы их выкупили по цене металлолома. Сэкономили три четверти средств от запланированной сметы на новые окна. Сэкономленные деньги пошли на закупку дополнительных продуктов питания и теплой одежды для детей. Все чеки и акты приема-передачи имеются. Могу предоставить. — Выкуплены, говорите? — переспросил генерал. — А вот здесь у меня докладная от ревизора райфинотдела Сморчкова. Он утверждает, что видел эти окна, погруженные на ваш грузовик, безо всяких документов. Как будто бы их просто… забрали. — Ревизор Сморчков, вероятно, стал свидетелем погрузки уже после устной договоренности с завхозом склада, — не моргнув глазом, солгал Яков. — Документы оформлялись позже. На месте я лично передал наличные для расчета. В моем отчете эта операция проведена как закупка материалов у физического лица для хозяйственных нужд объекта. Это разрешено внутренним регламентом при условии последующего отчета. Чиновник что-то усердно записывал. — Физическое лицо… А имя этого лица? Где расписка? — Завхоз склада, Петров Сергей Иванович. Расписка в делах. Копия приложена к отчету за тот месяц, — Яков говорил уверенно. Он действительно давал деньги завхозу, и расписка была, вот только в официальном отчете она проходила как оплата за «консультационные услуги». Он играл в опасную игру, но знал все свои ходы наизусть. Допрос продолжался еще с полчаса. Вскрывались и другие «темные» места: кирпич из разобранной колхозной фермы, доски со списанного военного склада, оплата шабашникам наличными. По каждому пункту у Якова был готов ответ. Он не отрицал фактов, он представлял их как вынужденные, но единственно верные решения в условиях тотального саботажа со стороны местных властей. — Вы ставите себя выше инструкций, майор, — заключил генерал, откидываясь в кресле. — Вы самолично решаете, что можно нарушить, а что нет. Где гарантии, что вы не присваивали эти средства? Что это воровство не прикрыто благими намерениями? — Гарантия? — в голосе Якова впервые прозвучала сталь. — Выйдите во двор, товарищ генерал. Посмотрите на детей. Вот ваша гарантия. Они живы. Они здоровы. У них есть крыша над головой, которая не течет. У них есть отличные окна, которые не продуваются. Они накормлены и одеты. Все, что я делал, я делал для этого. Если бы я строго следовал всем инструкциям и ждал, пока райисполком выделит фонды, эти дети до сих пор жили бы в летних корпусах или уже умерли от пневмонии. Моя задача была их спасти и обустроить. Я ее выполнил. Максимально эффективно и с минимальными затратами. Если это преступление, то я готов ответить. Но сначала спросите у них, — он резким движением руки указал на дверь, — хотят ли они жить в законном, но холодном и голодном бараке или в теплом доме, построенном с некоторыми отклонениями от отчетности. В кабинете повисла тяжелая пауза. Генерал и чиновник переглянулись. Они ожидали оправданий, страха, заискивания. Они получили детальный разбор оперативной деятельности и моральный укор. В это время в гостиной, куда ее пригласили для беседы, другой чиновник вел свой допрос Анны Викторовны Мироновой. — Так вы говорите, майор Штольман обо всем заботится? — переспросил он, делая заметки в блокноте. — Да, — ответила Аня. Она сидела очень прямо, руки сложены на коленях. Ее голос был тих, но четок. — Он обеспечил нас всем необходимым. Едой, одеждой, лекарствами. Он починил этот дом. — И вам ни разу не казалось, что его забота… чрезмерна? — чиновник посмотрел на нее поверх очков. — Что он преследует какие-то личные цели? Вы – привлекательная молодая женщина, он – мужчина. Не чувствовали ли вы себя… обязанной ему? Или, может, даже пленницей в этой изоляции? Аня посмотрела на него с таким искренним недоумением, что тот невольно отвел глаза, почувствовав себя циничным и испорченным. — Пленницей? Нет. Я здесь воспитатель. Это моя работа. Мои дети здесь. Мой дом. Яков Платонович… он много работает. Иногда слишком много. Но все только для нас. — Он делал вам подарки? — сменил тактику чиновник. — Дорогие подарки? Одежду, может быть украшения? Аня на мгновение задумалась, затем добросовестно начала перечислять, слегка покраснев. — Подарки? Ну, когда мы только приехали, он купил мне и детям базовые вещи. Нижнее белье, колготки, платки, по паре ботинок. Два платья. Потом, когда я поехала в город сдавать сессию, Яков Платонович дал мне денег и мы купили платье из польского трикотажа, темно-зеленое, за сорок семь рублей, белую блузку за двадцать два и синий вязаный жакет за тридцать пять. Еще колготки. А недавно, перед зимой, он подарил мне теплое пальто, шапку и варежки. Боялся, что я замерзну. Все очень практичное и необходимое. Я все записываю в тетрадь расходов, — добавила она совершенно серьезно. — Чтобы потом отдать долг. Чиновник слушал, и на его лице появилось странное выражение. Его бы собственная жена живьём сожрала за такие убогие подарки. Мысленно он отметил: «Штольман-жмот. Такую женщину и не приодел как следует». Вместо компромата получался портрет крайне экономного, даже скаредного, но заботливого попечителя. — Вы его любовница? — спросил чиновник напрямую, решив взять нахрапом. Аня вздрогнула, и густая краска залила ее щеки. Но голос ее не дрогнул. — Нет. Я его невеста. Мы планируем пожениться весной. Этот ответ полностью выбил чиновника из колеи. Он не ожидал такого. Все его теории рушились.

***

Тем временем полковник, обходивший территорию, вернулся в кабинет к генералу и что-то тихо доложил ему на ухо. Тот хмуро кивнул. Яков, все еще стоявший по стойке «смирно», видел, как меняется выражение лица генерала. От холодной любознательности оно стало жестким и решительным. Тактика менялась. — Хватит, — отрезал генерал, закрывая папку. — Ваши оправдания оставим для трибунала, майор. Мы здесь не для того, чтобы выслушивать рассказы о вашей хозяйственной смекалке. Мы здесь, чтобы оценить угрозу государственной безопасности. Яков похолодел внутри. Начиналось главное. — Объект «Дача», — продолжил генерал, — изначально был временной мерой. Содержание аномального контингента в таком формате, в условиях такой… мягкости и бесконтрольности, признано недопустимым. Слишком много нарушений режима секретности. Слишком много контактов с внешним миром. Слишком много вопросов. Он встал и прошелся по кабинету. — Принято решение. Проект «Дача» подлежит ликвидации. Взрослые члены группы будут направлены в специальный научно-исследовательский институт для полного обследования и изучения феномена. Дети будут рассредоточены по специализированным интернатам закрытого типа под индивидуальными легендами. Вы, майор Штольман, отстраняетесь от должности и будете следовать с нами для проведения полного служебного расследования. В комнате повисла мертвая тишина. Яков чувствовал, как земля уходит из-под ног. Психушка для Ани и Ивана Степановича. Разлука для детей. Смерть всего, ради чего он жил эти месяцы. — Нет, — тихо, но четко произнес он. — Как? — Генерал обернулся к нему, прищурившись. — Я сказал, нет. — Яков выпрямился. В его глазах горел холодный огонь. — Я не отдам их. Это не приказ, это преступление. Я беру всю ответственность за эту группу на себя. Они остаются здесь. Вместе. — Вы не в себе, майор, — голос генерала стал опасным, шипящим. — Или вы забыли, что приказ есть приказ? Охрана! — крикнул он в дверь. Дверь распахнулась, на пороге возникли двое из сопровождающих комиссию. В этот момент в кабинете появилась Аня. Ее лицо было белым как мел, но она держалась с невозмутимым достоинством. За ней шел смущенный чиновник. — Что здесь происходит? — спросила она, обращаясь ко всем сразу, но глядя на Якова. — Все в порядке, Анна Викторовна, — попытался взять ситуацию под контроль генерал. — Идите к детям. — Нет, не в порядке, — перебила его Аня. Ее голос зазвучал громче. — Мне только что задавали вопросы о том, не держит ли меня здесь майор Штольман против воли. Так вот моя воля. Я остаюсь здесь. С детьми. И с ним. — Ваша воля ничего не решает, — холодно сказал Генерал. — Решает приказ. — Тогда слушайте и мои условия, — сказала Аня, и в ее тихом голосе вдруг зазвучала такая сталь, что даже Яков вздрогнул. — Если вы тронете хотя бы одного из этих детей, если вы попытаетесь разлучить нас или отправить меня в вашу психушку, я уничтожу всю вашу секретность. Она сделала паузу, давая словам проникнуть в сознание этих людей. — У меня есть текст. Подробный, детальный текст. Если вы в курсе, я на хорошем уровне владею английским языком. В тексте описана вся наша история. Правдивая история. Как нас эвакуировали из Ленинграда, охваченного войной, в сорок первом. Как наш поезд разбомбили. Как мы очнулись здесь, в вашем времени. Как нас держали в запертом вагоне как зверей. Как майор Штольман спас нас, дал нам дом и защиту. И этот текст будет передан. По нужным адресам. За границу, через посольства капиталистических стран. Ваш «железный занавес» даст такую трещину, что весь мир узнает, как советская власть поступила с детьми, пережившими войну. Как ваше мракобесие двигает советскую науку, не гнушаясь подобными методами. Вам нужен такой международный скандал? Хотите стать посмешищем в глазах всего мира? Анна не блефовала. Яков видел это по ее глазам. Это был ее запасной план, ее последний аргумент, о котором она ему никогда не говорила. Тот самый «донос на самое высокое начальство», но вывернутый наизнанку и направленный вовне. В кабинете повисла гробовая, звенящая тишина. Генерал смотрел на нее с открытой ненавистью и… страхом. Он понимал, что эта женщина, эта синеглазая фурия не шутит. Расчет на запугивание и покорность провалился с треском. — Это… шантаж, — прошипел он наконец. — Нет, — четко ответила Аня. — Это гарантия нашей безопасности. Вы хотели гарантий от Якова Платоновича? Вот они. Генерал медленно обвел взглядом комнату – Штольмана, стоящего насмерть, Анну, сжавшуюся в комок, но не отступающую, своих растерянных подчиненных. Ситуация вышла из-под контроля. Применить силу здесь и сейчас означало рисковать немыслимым скандалом. Но и отступать было нельзя. — Хорошо, — сквозь зубы произнес он. — Ваши… заявления приняты к сведению. Для принятия окончательного решения нам требуется консилиум в Москве. До утра все остается как есть. Но… — он поднял палец, — для обеспечения безопасности и объективности расследования, майор Штольман и вы, гражданка Миронова, будете изолированы в своих комнатах до завтрашнего утра. Без права контактов. Охрана! На пороге снова возникли люди. — Это возмутительно! — взорвался Яков. — Таковы правила, майор, — ледяным тоном сказал Генерал. — Или вы предпочтете, чтобы мы решили все прямо сейчас, не дожидаясь утра? Яков сглотнул. Он понял. Это была уловка. Им давали отсрочку, но брали в заложники. — Хорошо, — тихо сказал он, глядя на Аню. — До утра. Его и Аню под конвоем отвели в их комнаты на втором этаже. Часовые встали у каждой двери. Приказ был строгим – никого не впускать, никого не выпускать. Яков заперся в своей скромной комнате. Первым порывом было вышибить дверь и вырваться, но он понимал – это бессмысленно. Он подошел к окну. Территория интерната была оцеплена. Солдаты ВВ, теперь подчинявшиеся комиссии, патрулировали двор. Детей загнали в дом. Идиллия была мертва. Он сел на кровать, сжал голову руками. Мысли метались. Андрей. Нужно связаться с Андреем. Но как? Все каналы связи, все телефоны были, конечно, под контролем. Калинин. Где Калинин? Он уезжал утром по хозяйственным делам, должен был вернуться к вечеру. Узнает ли он, что происходит? Сумеет ли что-то предпринять? Это была единственная, призрачная надежда. Он прислушался. Из-за стены доносился приглушенный звук – Аня плакала. Его сердце сжалось от боли и бессилия. Он подошел к стене, постучал костяшками пальцев. Плач за стеной смолк. — Все будет хорошо, — прошептал он, понимая, что она вряд ли услышит. — Держись, Аня. Держись. Он сел на пол, прислонившись спиной к стене, разделявшей их. Так они и просидели долгие часы – она, рыдая в подушку на своей кровати, он – неподвижно, прислушиваясь к каждому шороху за дверью, разрабатывая и отвергая один безумный план за другим. Снаружи стемнело. В детском доме царила неестественная, гнетущая тишина, нарушаемая лишь шагами часовых. Дети, напуганные и подавленные, не могли уснуть. Няни бессильно метались между ними и окнами, за которыми сновали чужие, враждебные силуэты. Иван Степанович, мрачный как туча, сидел в углу столовой с зажатым в единственной руке тяжелым костылем. Он смотрел на солдат у входа и мысленно готовился к худшему. К бою. К защите своего нового дома до последнего вздоха. Ночь опустилась на Яблоново, черная и тревожная. Судьба его обитателей висела на волоске, отданная на откуп холодному расчету чиновников в далекой Москве. А единственной нитью, связывающей их с надеждой, был прапорщик Алексей Калинин, где-то там, в темноте, ничего не ведавший о буре, налетевшей на его дом.