Последний гвоздь

Утро в Яблоново, обычно наполненное щебетом птиц и запахом выпечки к завтраку, в тот день началось слишком рано, с воя сирен и смрада гари. Рассвет застал маленькую группу людей сидящими на сырой земле перед дымящимися развалинами флигеля. Они были похожи на призраков, выбравшихся из преисподней: лица, испачканные сажей и следами слез, одежда в копоти и дырах, в глазах — шок и пустота. Яков полулежал на спине, глядя на бледнеющее небо, и пытался совладать с пронзительной болью в правом плече и головокружением. Вроде бы еще четверть часа назад он был в относительном порядке, и вдруг стало хуже. Аня, не выпуская из рук дрожащую Машу, сидела рядом, ее взгляд был прикован к догорающим углям — символу их сгоревших надежд. Иван Степанович, тяжело дыша, опирался на единственный уцелевший костыль, его лицо было серым от усталости и напряжения. Первыми на место прибыли местные — мужики из деревни, разбуженные тревожным лаем собак и заревом. Увидев картину разрушения и кураторов детского дома в таком состоянии, они, не сговариваясь, кинулись помогать. Кто-то принес воды и одеяла, кто-то бросился организовывать цепочку от колодца, хотя от флигеля уже остались одни головешки. Но главное — они окружили людей живым кольцом, понимая, что беда пришла не случайно. Вскоре на поляну, поднимая тучи пыли, ворвалась пожарная машина из райцентра. Вслед за ней — милицейский УАЗик. Но настоящая буря разразилась минут через пятьдесят, когда на проселочную дорогу, ведущую к усадьбе, вырулили три черных «Волги» и армейский грузовик с солдатами. Из машин стремительно вышли люди в строгих костюмах и форме. Во главе группы шел незнакомый Якову полковник КГБ с каменным, непроницаемым лицом. Рядом с ним — начальник районного УВД, бледный и явно нервничающий. Оперативники и солдаты мгновенно оцепили территорию, оттеснив местных жителей. Воздух сгустился, наполнившись немой угрозой. Полковник подошел к группе, собравшейся вокруг Якова. Его взгляд скользнул по обгоревшим руинам, по перепачканным, шокированным людям, и на мгновение задержался на Якове. — Майор Штольман? — голос был холодным, без эмоций. — Я полковник Ермаков, особый отдел из Москвы. Доложите обстановку. Яков, превозмогая боль, попытался приподняться на локте. Аня тут же поддержала его. — Диверсия, товарищ полковник, — его голос хрипел от дыма. — Умышленный поджог. Цель — уничтожить имущество и, возможно, людей. В здании на момент возгорания находился ребенок. Ермаков ничем не выдал своих чувств, лишь чуть прищурился. — Основания для таких заявлений? Поджог — серьезное обвинение. Впрочем, пожарная служба проведет экспертизу. — Двери флигеля были подперты снаружи, — отчетливо, своим скрипучим голосом, сказал Иван Степанович. — Я сам из окна видел как Анна пыталась их открыть, прежде чем кинулась внутрь. Кто-то специально запереть хотел. И пахло сначала не дымом, а бензином, керосином. Старый солдат запах пороха и горючки не спутает. — Ребенок видел человека, — тихо, но четко добавила Аня. Ее глаза, полные усталости, смотрели на полковника без страха, с вызовом. Ермаков медленно кивнул, его взгляд стал пристальным. Он повернулся к начальнику УВД. — Товарищ подполковник, немедленно сообщить на посты ГАИ. Всех подозрительных — задерживать. Особое внимание — машинам, не местным. Оперативникам — начать прочесывание леса и окрестных деревень. Преступник мог укрыться неподалеку. — Так точно, товарищ полковник! Пока милиция кипела, организуя облаву, к группе подошел врач из прибывшей вместе с КГБ санитарной машины. — Майор, вам нужно в госпиталь. Сейчас же, — заявил он, осматривая опаленную кожу на руке и плече Якова, прикасаясь к быстро распухающему кровоподтеку на голове. — Пустяки, — отмахнулся Яков. — Ожоги первой степени, ушиб. Здесь дел невпроворот. Доктор с фельшерского пункта меня осмотрел. — Приказ из Москвы, — холодно парировал Ермаков. — Вы — ключевой свидетель и пострадавший. Ваше здоровье — дело государственной важности. Отдышка, отравление угарным газом. Это не обсуждается. Яков понял, что спорить бесполезно. Да и силы его были на исходе. Боль накатывала волнами, затуманивая сознание. — Хорошо, — сдался он. Санитары осторожно помогли Якову подняться и повели к машине. Аня, передав Машу медсестре, сделала шаг за ним. — Я с вами, — просто сказала она, и в ее тоне не было просьбы, а было твердое решение. Яков хотел было возразить, но увидел ее взгляд — уставший, но непоколебимый. Он молча кивнул. Дорога в райбольницу прошла в тягучем, давящем молчании. Яков, полулежа на носилках, чувствовал, как адреналин отступает, уступая место боли и леденящей душу догадке. Он знал, кто это сделал. Знал это с той самой минуты, как вырвался из огня. Это была ее почерк. Циничный, расчетливый удар ниже пояса. В больнице его быстро поместили в отдельную палату. Врачи констатировали несколько ожогов первой степени на правом предплечье и плече (кожа была красной, болезненной, но без пузырей), сотрясение мозга легкой степени от падающей балки и общее отравление угарным газом. Прогноз был благоприятным: через неделю ожоги должны были зажить, оставив лишь временное покраснение, а головная боль и головокружение — пройти за пару дней. Днем Машу все же поместили в детское отделение. Настояла Анна. Девочка отделалась испугом и легким отравлением дымом. Позже Аня приехала из Яблоново проведать родных. Она привезла с собой гостинцы и небольшую алюминиевую кастрюльку. В полусне Штольман услышал скрип открывающейся двери и тихие шаги. Пахнуло свежим воздухом, полевой пылью и чем-то знакомым, домашним — вареным мясом, луком, укропом. Он открыл глаза. В дверном проеме, залитая светом уходящего дня, стояла Аня. В одной руке она держала маленькую кастрюльку, аккуратно обернутую в чистое полотенце, в другой — плетеную корзинку, из которой выглядывала горбушка хлеба и несколько яблок. Лицо ее было бледным, под глазами — темные тени бессонной ночи, но взгляд был твердым и ясным. — Вас тут кормить надо, товарищ майор, — тихо сказала она, подходя к койке. — На больничной еде далеко не уедешь. Я не думаю, что за полвека в этом что-то изменилось. Как ты себя чувствуешь, Яша? – Врач обещал, что до свадьбы заживет, – усмехнулся Штольман. – Как Машенька? – Поправляется, – кивнула Аня. Она поставила кастрюльник на тумбочку, откинула полотенце. Пахнуло наваристыми, настоящими щами. — Это Иван Степанович баранину достал, деревенские угостили, — пояснила она, словно оправдываясь. — А я… я сварила. Как мама раньше. Яков попытался сесть, лицо исказила гримаса боли. Аня мгновенно отреагировала: подложила ему под спину подушку, ее пальцы легонько коснулись его плеча. Прикосновение было прохладным и удивительно мягким. — Лежи, не двигайся, — приказала она, но в голосе не было былой сухости, лишь тревожная, сдержанная нежность. — Я сама. — Спасибо, — прошептал он, принимая от нее миску с супом. Его руки дрожали. Они молча сидели несколько минут. Он пил бульон, она смотрела в окно, где начинали распускаться первые листья на березе. — Это ОНА, да? — тихо спросила Аня, не поворачиваясь. — Да, — так же тихо ответил Яков. — Это она. — Почему? — в голосе Ани звучала не столько злость, сколько усталое недоумение. — Что мы ей такого сделали? Мы же просто… живем. — Для таких, как Нежинская, этого достаточно, — горько сказал Яков. — Я ушел от нее. И она не может этого простить. В дверь постучали. Вошел полковник Ермаков. Его лицо было по-прежнему непроницаемым, но в глазах читалась собранность. — Помешаю? — Нет, входите, товарищ полковник, — сказал Яков. — Как самочувствие? — Жив-здоров. Что-то новое? — Да, — Ермаков сел на стул у кровати. — Поджигателей поймали. Вернее, одного. Второй, видимо, успел уйти. Задержали на блокпосту при выезде из района. Местный хулиган, с криминальными наклонностями. Генадий Соколов, по кличке «Кислый». Дает показания. Яков и Аня переглянулись. — И? — спросил Яков. — И он назвал заказчицу. Вашу знакомую, майор. Нину Нежинскую. Ну и знакомства у вас. В палате повисла тишина. Сказанное не стало неожиданностью, но от этого не стало менее чудовищным. — Есть доказательства? — спросил Яков. — Его слова — это одно… — Есть, — перебил Ермаков. — Во-первых, он подробно описал ее и ее машину. Во-вторых, у него при себе была крупная сумма денег — пять тысяч рублей. Часть купюр — нового образца, еще не в широком обороте. Такие могли быть только у очень ограниченного круга лиц. И в-третьих… — полковник сделал многозначительную паузу, — мы связались с ее супругом, товарищем Колесниченко. После недолгой беседы он дал официальные показания. Подтвердил, что его супруга была крайне взволнована и озлоблена в последние дни, открыто высказывала угрозы в ваш адрес и в адрес… — он кивнул в сторону Ани, — воспитательницы Мироновой. Также он предоставил нам ее записную книжку, где мы нашли номер телефона того самого Генадия Соколова. Звонок с ее домашнего телефона на этот номер был зафиксирован ночью. Яков закрыл глаза. Картина была ясна и беспощадна. Николай, прагматик до мозга костей, увидев, что дело пахнет не просто скандалом, а государственным преступлением с участием его жены, решил не покрывать ее, а, наоборот, сдать с потрохами, чтобы спасти собственную шкуру и возможно, карьеру. Он принес ее в жертву без малейших колебаний. — Что теперь будет? — тихо спросила Аня. — Теперь, — сказал Ермаков, поднимаясь, — будет следствие. Соколов дал полные показания. Он утверждает, что не знал о ребенке внутри, ему сказали, что нужно просто «напугать», уничтожить вещи. Но факт поджога и запирания дверей снаружи — налицо. Это статья тяжкая. А уж с учетом личности заказчицы… — он замолчал. — Дело получит максимальный приоритет. Нежинскую уже задержали. Ее муж дает показания против нее. Полный и окончательный разгром, как вы и хотели, майор. Он поправил фуражку. – Списки уничтоженного имущества уточняются и дополняются. Товарищ Колисниченко хочет возместить нанесенный женой ущерб. Ермаков помолчал. — Вам нужно отдыхать и восстанавливаться. О вас позаботятся. — Он кивнул им обоим и вышел из палаты. Дверь закрылась. Яков откинулся на подушки, чувствуя странную пустоту. Да, он хотел ее разгрома. Хотел, чтобы она получила по заслугам. Но теперь, когда это случилось, он не чувствовал торжества. Только горький осадок и усталость от всей этой грязи, интриг и ненависти. Аня молча подошла к кровати, взяла его руку — ту, что не была обожжена, — и прижала ее к своей щеке. Ее пальцы были теплыми. — Все кончено, Яша, — прошептала она. — Она больше не тронет нас. Никто не тронет. Он посмотрел на нее — на ее усталое, прекрасное лицо, на глаза, в которых, несмотря на все пережитое, все еще жила надежда. И понял, что она права. Этот последний гвоздь в гроб карьеры Колисниченко (как бы он не старался выкрутиться) и влияния Нины был одновременно и первым гвоздем в строительство их собственного, нового будущего. Будущего, в котором не было места старой ненависти и обидам. — Значит, не зря… — тихо сказал он. — Не зря, — подтвердила она и улыбнулась своей первой, слабой, но настоящей улыбкой с того самого страшного вечера. — Теперь мы точно свободны. За окном светило солнце. Суп в миске остывал. Боль потихоньку отступала. Они были живы. Они были вместе. – У нас все сгорело, – печально усмехнулся Штольман. – Все, что приготовили к свадьбе тоже. Но кольца целы. Они у меня в кабинете. Поженимся в малом семейном кругу? – Можем просто расписаться, – кивнула Аня. – В дом заедем пока просто так... без мебели. Штольман хитро посмотрел на нее и вдруг слабо застонал. – Где болит, Яша?! - переполошилась Аня. – Вот здесь, – со стоном показал на свои губы Штольман. – Дурак, – сердито шлепнула Аня жениха по здоровой руке, но все же поцеловала. – Кровать в новый дом я найду, – вдруг хитро пообещал Яков. – Очень нескромно, товарищ майор, – блестя глазами, согласилась Аня. – Зато честно, – ответил он и прикрыл глаза, потому что Аня опять поцеловала его.