Последнее испытание

В кабинете первого секретаря обкома товарища Колесниченко пахло деньгами и властью. Воздух был насыщен запахом дорогого табака, старого паркета и неслышной вибрацией власти. Это была не мирная разряженность, а затишье перед бурей, которое вот-вот должно было взорваться. И взорвалось оно с пронзительным грохотом распахивающейся двери, которую даже секретарша не посмела закрыть перед женой начальника. Нина влетела в кабинет, как ураган, одетая в элегантный костюм цвета молодой листвы, который сейчас казался насмешкой над ее искаженным гримасой бешенства лицом. Следом, беспомощно разводя руками, заглянул испуганный помощник. Колесниченко, не отрываясь от документа, молчаственным жестом отпустил его. Дверь закрылась, и тишина снова сгустилась, теперь уже наполненная тяжелым, свистящим дыханием Нины. — Наконец-то ты здесь! — выдохнула она, не здороваясь, подходя к массивному столу. — Я звонила тебе весь день! Где ты был?! Николай медленно, с преувеличенным спокойствием отложил ручку, снял очки, положил их на папку с грифом «Сов. секретно» и наконец поднял на нее глаза. Взгляд его был усталым, холодным и абсолютно бесстрастным. — Работал, Ниночка. У меня, знаешь ли, не санаторий. В чем дело? Ты вся на нервах. — В чем дело?! — ее голос сорвался на визг. Она уперлась руками в полированное красное дерево – край стола, ее идеальный маникюр впился в него, будто когти. — Ты ничего не знаешь? Или притворяешься? Этот… этот выскочка! Его шлюха! Они уже совсем обнаглели! Колесниченко вздохнул, потер переносицу. Он знал, о ком речь. Эта история давно уже стала костью в его горле. — Штольман? Опять? Нина, мы уже говорили… — Нет, мы не говорили! — перебила она. — Ты отмахивался! А теперь они уже кольца, я слышала, присмотрели! Мебель покупают для своего совкового гнездышка в той развалюхе! Он ее, эту блокадную шпионку, на руках по всему городу таскает! Она в центре платья себе примеряла, а он оплачивал! С моих денег! С наших денег! Он же куплен тобой, как последняя… — Хватит! — его голос не повысился, но в нем зазвенела сталь, заставившая Нину на мгновение смолкнуть. — Ты закончила свой истеричный монолог? Она смотрела на него, широко раскрыв глаза, не в силах вымолвить слово. Слезы злости и унижения выступили на глазах, размывая тушь. — Ты не понимаешь, что он меня унижает? Нас унижает! Всю систему! Он плюет на все правила, на все договоренности! Он… — Он, дорогая моя, сейчас находится под самым прямым и мощным покровительством в ЦК, — холодно и четко, отчеканивая каждое слово, произнес Колесниченко. — Его проект «Яблоново» — не просто детдом для каких-то сирот. Это теперь флагман. Образцово-показательный объект. Туда уже на очереди шведы, немцы, их планируют показывать как пример нашей гуманитарной миссии, заботы о детях ликвидаторов Чернобыля. Его опубликуют в «Правде». О нем говорят на самом верху. Штольман стал неприкасаем. Ты поняла меня? Неприкасаем. Николай помолчал, давая словам проникнуть в ее сознание, пробиться сквозь пелену ярости. — Любое движение против него — даже твое, мое — будет расценено как вредительство, как попытка опозорить успешный советский проект перед лицом мировой общественности. Тронь его — и мы с тобой полетим в тартарары так быстро, что мама не успеет всплакнуть. Не Штольман куплен нами. Это мы сейчас зависим от его успеха. Поэтому забудь. Выбрось эту дурь из головы. Успокойся. Съезди в санаторий, подлечи нервы. Заведи себе нового чекиста. Он снова взял очки, собираясь надеть их, явно давая понять, что разговор окончен. Этот жест, эта обыденность, это спокойное предложение «подлечить нервы и завести новую игрушку» стали последней каплей. В Нине что-то оборвалось. Весь ее гнев, вся ярость, все унижение, которое она терпела все эти месяцы, наблюдая, как Яков отдаляется, как он находит новую жизнь, новую любовь, пока она томилась в золотой клетке своего бессмысленного существования, — все это слилось в единый, черный, всепоглощающий порыв. Она выпрямилась. Слезы высохли. Лицо стало маской, холодной и зловещей. — Я поняла, — тихо, почти шепотом сказала она. — Ты ничего не сделаешь. Ты боишься. Ты, первый секретарь, боишься какого-то майоришки-предателя. — Нина… — в его голосе впервые прозвучало предостережение. — Не надо. Я все поняла, — она повернулась и пошла к выходу, не глядя на него. Ее походка была неестественно ровной. — Спасибо за прояснение. Я сама разберусь. По-своему. Дверь за ней закрылась беззвучно. Николай какое-то время сидел неподвижно, глядя в пространство перед собой, затем резко дернул рычаг селектора внутренней связи. — Петров, ко мне. Срочно. Он знал свою жену. Фраза «я сама разберусь» звучала как приговор. --- Нина вышла на улицу, где ее ждали ее белые «Жигули». Солнце светило ярко, горожане спешили по своим делам. Мир продолжал жить своей жизнью, не подозревая о буре, бушевавшей в душе этой ухоженной, красивой женщины. Она села на пассажирское сиденье, откинулась на кожаную спинку и закрыла глаза. «Неприкасаем… Флагман… Образец…» Каждое слово было ударом хлыста по ее самолюбию. Вся ее жизнь была игрой по правилам системы. Она родилась в этой системе, вышла замуж за ее столп, научилась извлекать из нее максимум. И вот система, ее система, предала ее. Она защитила этого выскочку, эту серую мышку из прошлого, этого предателя, который посмел променять ее, Нину, на какую-то голодную сиротку. Мысль о том, что Якоб мог быть счастлив с кем-то другим, была невыносима. Не потому, что она так сильно его любила. Нет. Любовь здесь была ни при чем. Это было чувство собственности, попранное и униженное. Он был ее вещью, ее развлечением, ее доказательством того, что она может иметь все, что захочет. Любого мужчину. А теперь эта вещь ушла к другой, да еще и оказалась под защитой тех самых сил, которые должны были ее уничтожить. «Я сама разберусь». Она открыла сумочку, нашла тонкие дамские сигареты «Море» с позолоченным фильтром. Дрожащими руками прикурила от автомобильной зажигалки. Потребовалось несколько затяжек, чтобы дрожь в руках утихла и ум заработал с привычной, холодной эффективностью. Официальные каналы закрыты. Муж струсил. Система против нее. Значит, нужно действовать в обход системы. По-грязному. Так, как действуют те, у кого нет власти, но есть ярость. Нина вспомнила одного человека. Не своего круга, конечно. Случайное знакомство, давнее, еще с тех времен, когда она только начинала вращаться в богемных кругах и искала острых ощущений. Геннадий, он же «Гена Кислый». Мелкий спекулянт, фарцовщик, поставщик всякого дефицита для ее знакомых. Человек с сомнительными связями и гибкими принципами. Как-то раз, во хмелю, он намекал, что может «решить любой вопрос», были бы деньги. Она достала из сумочки записную книжку в кожаном переплете, пролистала ее, нашла номер — не домашний, а «рабочий», какой-то будки на рынке. Набрала его с таксофона на площади, бросив в щель монетку. — Гена? Это Нина. Помнишь?.. Да, ту самую. Мне нужна одна услуга. Небольшая. Деликатная… Нет, не вещи. Дело другое. Мы можем встретиться? Голос в трубке был настороженным, но алчность быстро пересилила осторожность. Они договорились о встрече через час в удаленном кафе на окраине. --- Яблоново в эти дни напоминало муравейник, в котором кипела мирная, созидательная работа. Основное здание усадьбы уже давно преобразилось: были вставлены новые окна, оштукатурены и побелены стены, починена крыша. Теперь ремонтировали второе крыло. Вокруг суетились местные мужики, под руководством Якова и энтузиазма Ани приводившие в порядок территорию: кто-то подстригал кусты, кто-то чинил забор, дети таскали дрова и складывали их в аккуратные поленницы. Воздух был наполнен запахом свежего дерева, краски и свежевспаханной земли. И над всем этим витал незримый, но ощутимый дух общего дела, почти семейного тепла. В один из таких дней из города пришел грузовик. Не большой, «ЗИЛ» с открытым кузовом, доверху забитым мебелью, тюками с тканями, ящиками с посудой. Это был первый, самый важный груз — вещи для обустройства быта. Не казенная, унылая мебель, а то, что Яков и Аня выбирали вместе, с трудом доставая по талонам и через знакомых: крепкие деревянные кровати для детей, большой обеденный стол, шкафы, стулья. Ткани для штор, постельное белье, несколько добротных ковров, чтобы утеплить пока еще холодные полы. И кое-что личное — для их с Аней дома, их будущего семейного гнезда. Разгружали всем миром, с шутками и смехом. Вещи временно сложили в небольшом флигеле неподалеку от главного дома, туда же, где хранили свои крупные покупки Яков Платонович и Аня. Флигель был крепким, с хорошей крышей, и должен был стать складом и мастерской. Пока же он стал хранилищем их начинающегося счастья, материальным воплощением надежды на новую жизнь. Аня ходила между тюками и ящиками, поглаживая рукой гладкую поверхность стола, ощущая шершавость домотканого половика, который она выбрала за его уют и теплоту. Она все еще не могла поверить в это изобилие. После лет предвоенной и военной аскезы каждая новая вещь казалась бесценным сокровищем. — Смотри, Яша, — она показала на большой сундук, — мы туда зимние вещи сложим. И игрушки, которые дети уже переросли. Чтобы память была. Яков, снимая с грузовика тяжелый тюк с матрасами, улыбнулся. Его лицо, загоревшее и повидавшее за эти месяцы, стало мягче, спокойнее. — Все сложим. И память, и будущее. Углы со всех столиков сниму, чтобы дети не поранились. Они были поглощены своими мыслями о будущем, о том, как все здесь обустроить. Яков и Аня не видели, как из-за деревьев на противоположной стороне луга медленно отъезжали знакомые белые «Жигули». Нина наблюдала за ними в бинокль. Она видела их улыбки, их совместную работу, их счастье. И ее сердце сжималось от ненависти. Она опустила бинокль. Рядом, на пассажирском сиденье, сидел угрюмый тип в кепке — Гена Кислый. — Ну что, барыня, убедилась? — спросил он, закуривая. — Живут себе, не тужат. Чего им надо-то? — Им надо напомнить, что такое боль, — тихо, без интонации, сказала Нина. — Видишь тот флигель, где они все свое барахло сложили? — Ага. Сарайчик. — Мне нужно, чтобы его не было. Чтобы там все сгорело. До тла. Чтобы от их счастья остался только пепел. Понял? Гена сглотнул, нервно затянулся. — Барыня, это ж поджог… Это же не фарца какая… Тут срок светит… — Я заплачу. Втрое против того, что просил. Половину сейчас, половину — когда все будет сделано. И чтобы никто не пострадал. Только вещи. Ты же говорил, у тебя есть ребята, которые тихо могут. Жадность в глазах Гены боролась со страхом. Жадность победила. — Ладно… Бывают такие несчастные случаи… Керосинка опрокинулась, проводка старая… Сделаем. Когда? — Сегодня. Ночью. Чтобы утром они увидели только пепелище. Она сунула ему в руку плотный конверт. Он быстро пересчитал деньги, спрятал в карман. — Будет сделано. Не беспокойся. Гена вышел из машины и скрылся в кустах. Нина еще раз посмотрела на усадьбу, на смеющихся людей, на Якоба, который теперь обнимал свою блокадницу за плечи. Щемящая боль ревности и ненависти снова сдавила горло. «Посмотрим, как ты будешь улыбаться утром», — прошептала она и резко тронула с места. --- Вечер в Яблоново был тихим и умиротворенным. После ужина и долгих приготовлений ко сну дети наконец разошлись по своим комнатам. Аня обошла всех, проверила, укрыты ли, поправила одеяла, поцеловала на ночь самых маленьких. Машенька уже крепко спала, прижимая к себе новую куклу — дорогую, фарфоровую, с настоящими ресницами, которую Яков подарил ей на день рождения. Это была ее самая большая ценность. Аня спустилась вниз, где Яков заканчивал составлять какие-то бумаги — отчет о расходе материалов для обкома. — Все спят, — сказала она, садясь рядом на табурет. — Как тихо. — Да, — он потянулся, с наслаждением хрустнув позвоночником. — Скоро и мы выспимся как следует. Мебель завезли — можно наконец-то с досок на кровати перебираться. — Завтра начнем расставлять, — улыбнулась Аня. — Представляешь, как дети обрадуются? Они посидели еще немного, строя планы, потом Яков, зевнув, потушил керосиновую лампу — электричество еще не провели. — Спи, Анечка. Завтра рано вставать. Он прошел в свою временную комнату, бывший кабинет управляющего. Аня еще постояла в темноте, прислушиваясь к ночным звукам: скрип деревьев, уханье филина, чей-то тихий вздох во сне за стеной. Это были звуки мира. Ее мира. Она уже собиралась идти к себе, как вдруг ее внимание привлекло странное ощущение. Что-то было не так. Она замерла, прислушалась. Тишина. Слишком глубокая тишина. И потом она поняла: не слышно было ровного дыхания Машеньки из соседней комнаты, где спали самые младшие девочки. Сердце ее екнуло. Она на цыпочках заглянула в комнату. Лунный свет падал на аккуратные кровати. Одна из них, Машина, была пуста. Куклы на подушке тоже не было. Паники сначала не было. Маша иногда просыпалась и ходила попить воды. Аня вышла в коридор, заглянула в кухню-столовую — никого. Тогда легкая тревога начала сжимать ей горло. Она выглянула в окно. Ночь была светлой, ясной. И в этой ночной тишине ей послышался слабый, доносящийся со стороны флигеля звук — словно кто-то тихо напевал. «Неужели она туда пошла?» — мелькнула у Ани мысль. Маша обожала свою новую куклу и часто говорила, что хочет «показать ей весь наш новый дом». Вероятно, девочка проснулась, взяла куклу и пошла во флигель, к сложенным там вещам, чтобы «устроить экскурсию» для своей любимицы. Неугомонная девчонка! Упрямица! Схватив на лету платок, Аня бесшумно выскользнула из дома и быстрыми шагами направилась к флигелю. Тревога нарастала с каждой секундой. Ночь, ребенок один… Она была уже метров за пятьдесят от флигеля, когда заметила странное зарево в его окнах. Не желтый, теплый свет керосиновой лампы, а резкое, оранжевое, пляшущее пламя. И в тот же миг до нее донесся слабый, испуганный детский плач. — Маша! — вырвалось у Ани, и она бросилась бежать. Двери флигеля были подперты. Из щели валил едкий, черный дым. Внутри полыхало. Огонь уже охватил сложенные у входа тюки с тканями и бумагой, лизал ножки столов, перекидывался на деревянные ящики. Жара была адской. — Маша! Где ты?! — закричала Аня, вбегая внутрь и ослепнув от дыма. — Мама Аня! — испуганный голосок донесся из глубины, из-за груды мебели. — Я здесь! Я кукле показываю наш новый диван! А тут так запахло… Дядька фашист убежал и стало горячо! Ааааа! Аня, кашляя, пробивалась сквозь дым и падающие искры. Она наконец увидела девочку. Та прижалась в углу к большому упакованному дивану, сжимая в руках куклу. Огонь уже подбирался к ним, отрезая путь к выходу. — Беги ко мне! Быстро! — закричала Аня. Маша, плача, бросилась к ней. В этот момент с оглушительным треском рухнула горящая балка, перекрывая основной выход. Искры и головни посыпались на них. Аня прикрыла девочку собой, ощущая, как жгучие угольки прожигают ее платье. Они оказались в ловушке. --- Крик Ани услышали не сразу. Сначала на пожар среагировали местные собаки, залились тревожным лаем. Потом закричал кто-то из детей, проснувшихся от запаха дыма. Крики разбудили Якова. Он вскочил с матраса, в одних брюках, выбежал в коридор и увидел в окно багровое зарево, бившее в ночное небо из флигеля. Ледяная рука сжала его сердце. Он помнил, что там были все их вещи. Но это было не главное. Главное было — не там ли кричат люди? — Пожар! Все наружу! Строимся у колодца! Калинин, вода! — скомандовал он на бегу, выскакивая из дома. И тут он увидел фигуры, мечущиеся у пылающего флигеля. Старый Иван Степанович, размахивая костылем, пытался что-то кричать, его голос тонул в треске огня. А из распахнутой двери валил черный дым. — Кто там?! — заревел Яков, подбегая. — Аня! — прокричал ему в ответ Иван, его лицо было искажено ужасом. — И Машка там! Видали, как бежала туда! Время для Якова остановилось. Весь мир сузился до этого пылающего прямоугольника двери, из которого валил дым, неся с собой запах гибели. Он не думал. Не анализировал. Инстинкт, древний и непреложный, выбросил его вперед. — Яша, стой! Сгорит! — закричал ему вслед Иван Степанович, но было уже поздно. Яков нырнул в клубы черного, едкого дыма, ощутив на лице обжигающий жар. Слезы выступили из глаз, застилая взор. Он пригнулся, стараясь держаться ниже, где воздух был чуть чище, и двинулся на звук — на слабый, прерывистый кашель и детский плач. — Аня! Маша! Отзывайтесь! — Здесь! Яша, мы здесь! — донесся приглушенный, сорванный голос Ани из-за рухнувшей балки, отрезавшей путь в дальний угол флигеля. Пламя лизало балку, пожирая сухое дерево. Путь был отрезан стеной огня. Яков оглянулся, заметил на полу брошенный кем-то из рабочих ватник. Он схватил его, намотал на руку и, пригнувшись, ринулся через огонь, отбивая языки пламя от лица. Жар был невыносимым. Он чувствовал, как плавится майка, как щиплет кожу. Но через секунду он был по ту сторону, в относительно свободном от огня, но заполненном дымом пространстве. В углу, прижавшись к упакованному дивану, сидела Аня. Она прикрывала своим телом Машу, которая рыдала, уткнувшись лицом в ее плечо. Над ними нависала еще одна балка, уже тлевшая, готовая рухнуть в любой момент. — Выход отрезан! — крикнула Аня, ее глаза были полны ужаса, но в голосе звучала стальная решимость. — Окно! Попробуем через окно! Яков кивнул, кашляя. Единственное небольшое оконце было забрано грубой металлической решеткой — от воров. Он рванул за нее, но прутья не поддались. — К черту! — прохрипел он. Он отступил на шаг, с силой выставил вперед ногу, ударив каблуком импортного ботинка в место, где решетка крепилась к раме. Дерево рамы, подточенное огнем и временем, с треском поддалось. Еще удар. Еще. С грохотом оторвался один край решетки. Еще один яростный удар — и путь был свободен. — Проходи! — он буквально вытолкнул Аню с Машей к узкому проему. Аня протиснулась первой, приняла на руки Машу, которую Яков передал ей, и отбежала на несколько шагов, падая на траву. Яков уже собирался выбраться сам, как раздался оглушительный треск. Та самая балка, что висела над ними, рухнула, обрушив за собой часть кровли. Горящие обломки и искры обрушились на него, он почувствовал удар по голове и острую боль в плече. Его отбросило назад, в самое пекло. Сознание поплыло, мир сузился до тоннеля, в конце которого был огонь. «Нет…» — успела мелькнуть мысль. И в этот миг чья-то сильная рука вцепилась ему в воротник. Его с силой потащили назад, к окну. Сквозь дым и пламя он увидел перекошенное яростью и усилием лицо Ивана Степановича. Старый солдат, откинув костыль, стоял на одной ноге, упираясь спиной в стену, и обеими руками — и здоровой, и культей — вытягивал его, как мешок с картошкой, из ада. — Держись, майор! — проревел он. — Не для того я тебя из системы выковыривал, чтобы ты тут сгорел! Якова вышвырнули через оконный проем. Он грузно приземлился на сырую землю, закашлялся, жадно глотая чистый ночной воздух. Иван Степанович, потеряв равновесие, рухнул рядом, тяжело дыша. В следующее мгновение с оглушительным грохотом рухнула крыша флигеля, выбросив в ночное небо фонтан искр и пепла. От их общего будущего, от их мебели, от их надежд осталась лишь груда пылающих углей и искореженного металла. Яков поднял голову. Аня, вся в саже, с опаленными волосами, сидела на земле, прижимая к себе плачущую, но живую Машу. Их глаза встретились. Взгляд Ани был пустым, потрясенным. Потом она медленно перевела его на догорающие руины, на черное, сажное небо. И тихо, беззвучно заплакала. Яков попытался встать, но острая боль в плече и головокружение снова повалили его на землю. Он лежал на спине, глядя на звезды, которые уже начинали бледнеть перед рассветом, и слушал, как его сердце колотится где-то в горле. Он чувствовал запах гари, смешанный с запахом своей опаленной кожи и ткани брюк, которые когда-то "доставала" Нина. Теперь это была просто тряпка, пропитанная потом, кровью и пеплом. Вдали уже слышался нарастающий вой сирены — это спешила пожарная команда из райцентра, поднятая по тревоге Калининым. Но Яков уже знал. Знал, что это был не несчастный случай. Слишком вовремя вспыхнул огонь. Слишком точно бил по самому больному. Это была месть. Последний, отчаянный выпад раненого зверя. Он повернул голову и увидел, как Аня, все еще держа на руках Машу, подползла к нему и молча взяла его за руку. Ее пальцы были ледяными, но в них была вся оставшаяся в мире сила. Рассвет заставал их такими — сидящими у дымящихся развалин, покрытых сажей и копотью, держащимися друг за друга. Они были живы. – Мы живы, Аня. Дом цел. Остальное будет, – вздохнул Штольман, целуя невесту в грязную щеку. И Яков знал, что война еще не закончилась. Она только входила в свою самую важную фазу.