Витрина

— Яков Платонович, вы уж простите, что снова к вам… но как с ними, с финнами-то, правильно? На «вы» или на «ты»? Они ж, говорят, тоже социалисты, но как-то… не так. Не обидятся, если я руку первым не протяну? Или, наоборот, протяну? Яков оторвал взгляд от люстры, которую он с помощью Ивана Степановича и старшего воспитанника Вити пытался водрузить на место в просторном холле второго крыла отремонтированной усадьбы. Новый директор детского дома «Яблоново», Алексей Владимирович Орлов, человек лет пятидесяти, с добрым, но вечно встревоженным лицом, залатанным лысиной и сединой на висках, стоял в дверях, заламывая руки. Он был прислан из районо пару недель назад, когда проект окончательно перешел из ведения КГБ в народное образование, и с тех пор пребывал в состоянии перманентного, тихого ужаса, смешанного с благоговейным трепетом. Яков спрыгнул с табуретки, отряхнул ладони. Иван Степанович, ловко орудуя одной рукой и костылем, поддержал хлипкую конструкцию. — Алексей Владимирович, выдохните, — сказал Штольман спокойно, но так, что директор немедленно выпрямился, словно на команду «смирно». — С ними все просто. Финны — люди сдержанные, даже чопорные. Говорите на «вы», улыбайтесь, но без заискивания. Руку протягивайте первым, если вы хозяин — это знак уважения. Говорите медленно и четко, без нашего разгильдяйского «аканья». Они оценят. И главное — не суетитесь. Они суету чувствуют за версту и не любят. — Не суетиться… Да, конечно… — Орлов судорожно достал блокнот и карандаш, начал что-то быстро записывать. — Спасибо, Яков Платонович. Вы просто… выручаете. А насчет меню? Я там отборную говядину из спецмагазина выписал, лососину копченую, икорку… А они, может, вегетарианцы? Или там, не знаю, овсянку свою любят? — Алексей Владимирович, — в разговор мягко вмешалась Аня, появляясь из-за его спины с охапкой свежего постельного белья. На ней было простое ситцевое платье, а волосы были убраны под цветной платок. — Они приезжают посмотреть на детей, а не на икру. Дети будут есть свое обычное — котлеты с картофельным пюре, салат из овощей. Им важнее увидеть, что дети сыты и довольны каждый день, а не только в день их приезда. А вам стоит попробовать нашу колхозную сметану — она сегодня невероятная. Ее спокойный, ровный голос подействовал на Орлова лучше любого успокоительного. Он обернулся, и его лицо расплылось в улыбке облегчения. — Анна Викторовна, золото вы мое! Я же совсем не подумал! Конечно, конечно, покажем будничный рацион! Это же честнее! И сметану непременно… Хотя икорку тоже оставим… для солидности, но это уже на банкет, — он снова помрачнел. — А если они спросят про… ну, вы знаете… про Чернобыль? Про радиацию? Что говорить-то? Яков и Аня переглянулись. Легенда о том, что «Яблоново» — детский дом для детей ликвидаторов аварии на ЧАЭС, прижилась и стала неотъемлемой частью их жизни. Горькой, но необходимой ширмой. — Говорите правду, — четко сказал Яков, возвращаясь к люстре. — Что дети абсолютно здоровы, что здесь чисто. Что мы чтим память их родителей-героев и даем детям возможность расти в безопасности и любви. Большего им и не надо. — Чтим память… безопасность и любовь… — Орлов снова забормотал, записывая. — Прекрасно сформулировано, Яков Платонович! Я так и скажу! Спасибо вам огромное! Он бросился прочь, по пути одергивая половик и поправляя вазу с только что распустившимися ветками яблони на столике. Яков вздохнул и взглянул на Аню. В ее глазах стояла тихая усмешка. — Бедный Алексей Владимирович. Он за эти две недели, кажется, поседел еще больше. — Он хороший человек, — пожала плечами Аня. — Просто попал в водоворот, к которому не был готов. И не его вина, что наш «образцово-показательный» объект оказался сложнее академии наук. Она окинула взглядом холл. Яблоново преобразилось до неузнаваемости. После пожара, уничтожившего флигель со всеми их свадебными покупками, у них словно открылось второе дыхание. От потрясения. Свадьбу, увы, пришлось отложить. Компенсация, которую через Ермакова «предложил» Колесниченко, спасая свою шкуру, была баснословной. И она, по настоянию Якова и Ани, ушла не только на их личные нужды, а на окончательное обустройство детского дома. Теперь здесь было не просто уютно — здесь было богато, по меркам совдеповской глубинки 1987 года — почти роскошно. С пола начищенные до блеска дубовые паркеты, сверху — шерстяные польские ковры с причудливыми узорами. На окнах — плотные, качественные портьеры, сшитые местной портнихой, но из ткани, «достать» которую было практически невозможно. В игровой комнате громоздилась гора игрушек: финский конструктор «Лего», советские, но дефицитные настольные игры, куклы в настоящих шелковых платьях, машинки на радиоуправлении. На полках стояли не только классики, но и новейшие детские книги в ярких, глянцевых обложках. На кухне сверкали никелированные поверхности новой плиты и импортного холодильника, в буфете аккуратно стояли сервизы на двадцать четыре персоны — те самые «Мадонна», на который когда-то был выдан талон. Теперь еще один. Все это было нужно, важно — для детей, для их реабилитации, для создания ощущения прочного, надежного тыла после всех перенесенных ими ужасов. Но глядя на это внезапное, свалившееся с неба изобилие, и Яков, и Аня чувствовали легкую неловкость. Словно они были не в своей шкуре. Их личные апартаменты, дом по соседству, выглядел на этом фоне более чем аскетично. Простая железная кровать, старый платяной шкаф, письменный стол Якова и комод Ани. Никаких сервантов, трюмо и хрусталя. Компенсацию за их сгоревшее имущество они положили на сберкнижку и договорились не трогать до тех пор, пока не отгремят все свадебные хлопоты и визиты высоких делегаций. — Ну что, Иван Степанович, — Яков вернулся к люстре. — Давай уже водрузим наконец это светило на место. А то финны приедут, а у нас тут полумрак. — Давай, майор, — кряхтя, поддел костылем основание люстры старый солдат. — Только смотри, не урони. Хрусталь-то чешский, говорят, на вес золота. — Для наших деток ничего не жалко, — улыбнулся Яков, и они вместе принялись за работу. Аня постояла еще мгновение, глядя на них — на бывшего майора КГБ и одноногого ветерана, возящихся с хрустальной безделушкой, — затем повернулась и пошла в спальные комнаты. Там царила предпраздничная, но строго организованная суета. Девочки, под руководством нянечки Валентины Петровны, заправляли кровати. Белье было новое, гигроскопичное, с едва уловимым запахом свежести. Мальчишки начищали до блеска ручки на дверях и рамы окон. — Анна Викторовна, посмотрите, пожалуйста! — окликнула ее Лена, одна из старших воспитанниц. — Мы правильно разложили? Кажется, не хватает одного полотенца. Аня подошла к стойке в конце коридора, где аккуратной стопкой лежали новенькие, пушистые полотенца с вышитыми инициалами «Я.Д.» — Яблоновский Дом. — Все в порядке, Леночка, — проверила она. — Просто Витя свое унес в душ, тренируется перед футбольным матчем. Ты у нас молодец, все проконтролировала. Лена засияла. Она, как и многие дети, расцвела за эти месяцы в Яблоново. Исчезла вечная настороженность в глазах, появился здоровый румянец, а главное — появились свои, детские заботы и интересы. Учеба, дружба, первая влюбленность, подготовка к этому дурацкому визиту. Аня обошла все спальни, поправила подушку Маше, которая с серьезным видом наряжала свою новую, уже не фарфоровую, а пластмассовую куклу, строго напомнила Пете не раскидывать носки. Все было готово. Идеально, стерильно, показно. Таким и должно было быть «образцово-показательное» детское учреждение. Таким его хотели видеть «наверху» и особенно — иностранные гости. В столовой пахло свежей выпечкой и ванилью. Повариха, тетя Глаша, красная от жара и волнения, выставляла на гигантский стол только что испеченные булки. — Аннушка, зайди, попробуй! — замахала она ей. — Говорят, эти… финны… сладкое любят. Я и пирог с брусникой, и ватрушки, и булки с маком… Все как ты говорила, по-домашнему. Аня отломила кусочек еще теплой, тающей во рту булки. — Невероятно, тетя Глаша. Они будут в восторге. — То-то же, — удовлетворенно хмыкнула повариха. — Пусть знают, что и мы не лаптем щи хлебаем. Аня вышла на крыльцо. Весенний воздух был упруг и свеж. Клумбы, разбитые вокруг усадьбы, пестрели первыми тюльпанами и нарциссами. На новых качелях, недавно установленных на площадке, тихо раскачивалась пара старшеклассников. Все было мирно, идеально, почти как на открытке. Из-за угла дома вышел Алексей Владимирович Орлов. Он увидел Аню и снова ускорил шаг. — Анна Викторовна! Еще один вопрос! Насчет экскурсии в сад… Мы им покажем наш молодой яблоневый садик? Это же символ! Новой жизни и всего такого! Или они подумают, что мы хвастаемся? — Алексей Владимирович, — Аня положила руку ему на плечо. — Они приедут, увидят наш дом, наших детей, почувствуют атмосферу. И все будет хорошо. Не волнуйтесь вы так. Выпейте лучше чаю с булочкой и той самой сметаной. Орлов посмотрел на нее, словно впервые увидел не просто воспитательницу, а опору, стержень этого места. — Знаете, Анна Викторовна, — сказал он тихо, — я много лет проработал в системе. Видел всякое. Но такого… такого места, как у вас здесь, я не видел никогда. Это… это настоящий дом. Аня улыбнулась. — Это заслуга всех нас. И ваша тоже. Теперь и вы — часть этого дома. Орлов кивнул, сглотнул комок в горле и, немного успокоенный, побрел обратно к своим бумагам, а потом и на кухню. К вечеру суета поутихла. Делегация должна была прибыть завтра утром. Дети, уставшие от уборки и предвкушения, были уложены спать. Яков и Аня сидели за кухонным столом в доме, пили чай. На обоих была простая домашняя одежда, на столе — ничего, кроме хлеба, сыра и варенья. Холодильника пока не нажили. — Ну что, готова к завтрашнему цирку? — спросил Яков, намазывая на хлеб толстый слой масла. — Как никогда, — вздохнула Аня. — Только бы ничего не забыть, не перепутать. Алексей Владимирович меня сегодня совсем замучил вопросами. — Держится за нас, как за спасательный круг, — усмехнулся Яков. — И правильно делает. Он администратор, а здесь нужна душа. А душа этого места — это ты. Он посмотрел на нее через стол. В ее глазах он читал ту же усталость, то же легкое напряжение, что и у себя. Они оба были измотаны этой бесконечной чередой событий — пожар, расследование, восстановление, теперь вот визит. — Знаешь, я сегодня думал, — сказал он, откладывая нож. — Вот все это… ковры, игрушки, сервизы… Это все, конечно, хорошо. Для детей. Но как-то… неестественно. Словно мы не живем, а играем в какую-то пьесу. Аня кивнула. — Я тоже. Проходила сегодня мимо игровой — там такой богатый уголок, просто музей игрушек. А Маша сидит в углу на полу со своей старой, обгоревшей куклой, которую ей Иван Степанович из-под завалов вытащил, и шепчет ей что-то. Вот это — настоящее. А все остальное — декорации. Они помолчали, прислушиваясь к тишине, которая наконец опустилась на Яблоново. — Послезавтра, — тихо сказала Аня, словно боясь спугнуть эту мысль. — Послезавтра, — подтвердил Яков и улыбнулся. — Никакие финны, немцы и даже лично товарищ Горбачев нам не помешают. Я дал слово. В этот момент в дверь постучали. На пороге стоял взволнованный Алексей Владимирович. — Яков Платонович! Анна Викторовна! Простите, что поздно… Только что звонок из обкома! — он был бледен. — Делегация… финны… они не завтра, а послезавтра приезжают! У них там какие-то проблемы с визами… Переносят! — он почти рыдал. — Но ведь послезавтра же у вас… свадьба! Мы все… я… мы все переносим? Я позвонил в загс, они говорят, можно на следующую неделю… Яков медленно поднялся из-за стола. Лицо его стало каменным. Он посмотрел на Орлова, потом на Аню. Она сидела, опустив глаза, но по легкой дрожи в ее пальцах, сжимавших край стола, он все понял. — Ничего мы не переносим, Алексей Владимирович, — произнес Яков тихо, но так, что директор отшатнулся. — Ровно ничего. Делегация — дело важное. Но ровно на один день. А послезавтра у нас с Аней самый важный день в жизни. Если что — я ее просто украду отсюда в семь утра, и мы распишемся тихо в райцентре. Я ждал достаточно. Мы ждали достаточно. Он подошел к Ане, взял ее холодную руку в свою. Она подняла на него глаза — в них стояли слезы облегчения и благодарности. Она кивнула, не в силах вымолвить слово. — Но… но как же?.. Обком… международный скандал… — лепетал Орлов. — Скажете, что у воспитательницы Мироновой важное личное событие, она будет отсутствовать до вечера. А я и вовсе в отставке. Наше личное счастье — не предмет для международных переговоров. Все вопросы ко мне. Понятно? Орлов понял. Понял все — и непоколебимость тона, и взгляд, и то, как Аня прижалась к плечу Якова, пряча глаза. — Понятно, Яков Платонович, — прошептал он. — Я… я все улажу. Всего доброго. До завтра. Он ретировался, закрыв за собой дверь. Яков повернулся к Ане. — Все в порядке? — Все, — выдохнула она и прижалась к нему. — Спасибо. Я так боялась, что ты… ну, что придется снова ждать. — Хватит с нас ожиданий, — он поцеловал ее в макушку. — Теперь будем жить. Поздно вечером они вышли на крыльцо своего дома. В главном корпусе уже гасили свет. Окна спален тонули в темноте, лишь в одной из них тускло горел ночник — Маша боялась засыпать в полной темноте. Воздух был напоен запахом влажной земли, молодой листвы и далекого дыма. Где-то далеко, за лесом, печально ухал филин. — Смотри, — сказала Аня, указывая на освещенные окна. — Как тихо. И все спят. И все сыты. И все в безопасности. Это ли не главное? Яков обнял ее за плечи. — Главное. А все остальное… мебель, ковры, эта показуха… Это просто фон. Декорации к нашей с тобой жизни. Они молча постояли еще несколько минут, слушая, как их мир дышит во тьме. — Компенсация так и лежит на книжке, — заметила Аня. — Надо бы как-нибудь съездить, купить хоть что-то для нас. Хоть табуретки. — Вот поженимся, тогда и займемся, — сказал Яков. — Сейчас некогда. Да и неохота. Не до того. Она кивнула. Им действительно было не до того. Они отстроили свой дом-крепость для чужих, но ставших родными детей. Выстояли в борьбе с системой, с завистью, с ненавистью. Прошли через огонь и воду. Теперь пришла очередь выстроить и обустроить свой собственный, маленький дом внутри этой крепости. И это «потом» не было отчаянием или бедностью. Это было спокойной, выстраданной уверенностью в том, что главное у них уже есть. А все остальное — и правда подождет. Аня посмотрела на свое обручальное кольцо, которые они уже носили, не дожидаясь официальной церемонии. Бриллиант холодно сверкнул в лунном свете. Она сжала руку Якова. Главное было — быть вместе. Все остальное — действительно подождет.