Эпилог

Теплый майский ветерок трепал ленты в косах у девочек и играл полами пиджаков у мальчишек. Колонна из тридцати семи детей и трех взрослых двигалась по улицам города, уже привычно не обращая внимания на взгляды прохожих. Они шли не строем, но и не вразброд, а плотной, сплоченной группой, в центре которой шли самые младшие, а по краям, как часовые, шли старшие — Витя, Лена, Сергей. Больше года прошло с тех пор, как «Яблоново» стало их домом. Год сытой, теплой, защищенной жизни. Год, который стер с их лиц следы былого истощения, наполнил щеки румянцем, а глаза — не только настороженностью, но и детским озорством. Но былой ужас не ушел бесследно. Он затаился глубже, прячась в ночных кошмарах, в непроизвольном вздрагивании от громкого звука, в трепетном отношении к хлебу. И сегодня, 9 мая 1988 года, он вылезал наружу. Они шли к Вечному огню. Не как все — просто почтить память павших. Они шли, чтобы помянуть своих. Родителей, которых они потеряли. Легенда, под которой дети существовали теперь официально — «дети ликвидаторов ЧАЭС» — стала их плащом, уродливым, но спасительным. Они научились играть в эту игру. Отвечать на вопросы сверстников в школе: «Да, папа был на станции». Кивать, когда взрослые с жалостью гладили их по голове: «Бедные детки, чернобыльские». Они даже получили удостоверения и солидные пенсии по потере кормильца. Система сделала их своими, обменяв правду на относительное спокойствие. Но КГБ бдило. На каждого из старших, кому исполнилось четырнадцать, в райотделе КГБ было заведено пухлое досье. И в день рождения каждый получал «подарок» — визит вежливого человека в штатском и документ о неразглашении государственной тайны, который надо было подписать. Подпись означала, что ты никогда и никому не расскажешь, кто ты на самом деле и откуда. Никогда. Не попытаешься узнать правду о своих родных. Они подписывали. Молча, глядя потом в бесстрастные глаза офицера. А потом возвращались в Яблоново, в свою комнату, и доставали из-под матраса, из потайного кармашка рюкзака, из-под дна ящика стола — маленький, вырезанный из плотного картона или холста, лоскуток. На нем химическим карандашом, чернилами, а у кого-то и вышитой ниткой были выведены имя, дата рождения, адрес. У Маши — «Мария Иванова, 7 лет, ул. Розенштейна, 13. Родители погибли». У Вити — «Витя Новиков, 14 лет, пр. Стачек, 45. Отец мобилизован, мать погибла». Аня восстановила их все. По памяти. Каждую бирку, что когда-то была на одежде у ее детей в том страшном эшелоне. Те, настоящие, были отобраны и уничтожены «экспертами» в вагоне на станции Подберезье. Эти, новые, были их личной, тайной памятью. Их единственной ниточкой к тому, что было по-настоящему их. И сегодня они несли эти бирки с собой, спрятанные в нагрудных карманах, за пазухой, в маленьких сумочках. Несли, как самое дорогое. Яков Штольман шел чуть в стороне, неся на руках маленький, тугой, розовый сверток. В свертке, прикрытый легким одеяльцем, спал человечек. Их двухмесячный Миша. Его сын. Рядом, крепко вцепившись в полу его пиджака, вышагивала Машенька. Его дочь. Приемная. Но слово «приемная» в доме Штольманов было под запретом. Она была просто дочерью. Старшей. Анна шла с другой стороны, держа в руках два скромных, но плотных букета из тюльпанов и нарциссов, срезанных утром в яблоневом саду. Один — от детей, другой — от себя и Якова. Она чувствовала себя отвратительно. Вчера она, не выдержав тянущих болей внизу живота и странной усталости, сходила к местной акушерке. Та, проведя быстрый, грубоватый осмотр, огорошила: – Милок, да ты опять в положении. Матка увеличена. Ну что, чиститься будем? Записывать? Аня от неожиданности онемела. «Да вы что! Как чиститься? Зачем?» «А что, — пожала плечами акушерка, вытирая руки. — Двадцать лет тебе. Младенец на руках. Иных по восемь раз за год чистим. Одна знакомая так двадцать два раза делала — и ничего, жива. Рутина. Быстро, поболит немного и все. Беременели бы меньше, вот и не приходилось бы чистить так часто». Эти слова, произнесенные с леденящей душу обыденностью, резанули Аню по живому, как ножом. «Чистка» — этот ужасный, циничный сленг, прикрывавший самое обыденное убийство. Предложение избавиться от ребенка звучало так же просто, как предложение вырвать зуб. Она выбежала из смотровой, чувствуя себя физически оскверненной, униженной до слез этой чудовищной бесчеловечностью. Теперь ее все раздражало. Толкающийся в толпе мужик, от которого несло чесноком и потом. Пьяный дед в орденах, оравший патриотические песни. Духота. А больше всего раздражал… Яков. Он ничем не пах. Он был чисто выбрит, в свежей рубашке, аккуратно нес Мишу, не показывая усталости. Он был идеален. И это ужасно злило. Она пару раз огрызнулась на него за что-то пустячное, и теперь он посматривал на нее с тихой мужской обидой, недоумением, смешанным с тревогой. Ей было стыдно. Стыдно, что этой ночью, как и во все предыдущие, она спала как убитая, а он вставал к Мише, качал его, носил по комнате, подносил к ней для кормления и снова забирал, чтобы она могла поспать. А теперь что? Яша что, двоих будет качать?! Она — легкомысленная, нерадивая женщина, которая не только «запустила себя, не приходила на осмотр, не подумала о предохранении», но и снова, кажется, беременна. Она сама себе не верила. Думала, так быстро не бывает. Оказалось — бывает. Они подошли к мемориалу. К Вечному огню уже несли и несли цветы. Гремела торжественная музыка. Дети притихли, сжав свои букеты. Их лица стали серьезными, взрослыми. Они подходили по одному, по двое, клали цветы к гранитным плитам, замирали на секунду, а потом отходили, утирая украдкой слезы. Они плакали не абстрактно по «павшим в борьбе». Они плакали по конкретным людям. По маме, которая навсегда осталась в блокадном Ленинграде. По отцу, который погиб под Ленинградом. По бабушке, умершей от бомбы. Они отдавали долг памяти тем, чьи могилы им никогда не найти. Аня смотрела на них, и комок вставал в горле. Ее собственные горести и недомогания отступили, уступив место горькой, святой гордости за этих детей, ее детей. Она отошла в сторонку, давая им побыть наедине со своим горем. Яков с Машей и спящим Мишей встали рядом. — Все нормально, Анюта? — тихо спросил он, касаясь ее локтя. —Да, — кивнула она, не в силах вымолвить больше. Она видела, как Витя, сжав кулаки, что-то шептал, глядя на пламя. Как Лена, обняв младшую девочку, гладила ее по голове. Как каждый из них на несколько секунд оставался один на один с вечностью. — Они молодцы, — так же тихо сказал Яков. — Сильные, как и ты. Когда последний букет лег на мрамор, они постояли еще немного, а потом тихо, не сговариваясь, развернулись и пошли обратно. Обратно в свой автобус, который ждал их на стоянке. Обратно в Яблоново. В их настоящую, выстраданную жизнь. Обратная дорога была тихой. Дети устали, некоторые дремали, облокотившись на соседа. Маша уснула на коленях у Ани. Миша так и не проснулся в крепких, отцовских руках. Вечер в Яблоново прошел как обычно — ужин, приготовление уроков, игры. Но чувствовалась какая-то особая, пронзительная тишина. Совершив свой долг, дети словно освободились от груза, который давил на них все эти месяцы. Умывшись, Аня зашла в комнату к Маше, поправила на ней одеяло, поцеловала в лоб. Потом заглянула в усадьбу, в спальни к мальчикам и девочкам. Витя что-то писал в тетрадке, при свете настольной лампы. Увидев ее, тут же захлопнул и потушил свет. — Спокойной ночи, Витя. —Спокойной, Анна Викторовна. Она вернулась домой. Яков уже уложил Мишу в колыбельку и стоял у окна, глядя в темный сад. — Спят? — спросил он, не оборачиваясь. —Спят. Она села на кровать, сняла туфли. В комнате пахло молоком, детским кремом и яблоневой веткой, стоявшей в вазе на комоде. Яков подошел, сел рядом. —Анюта, что с тобой? — спросил он тихо. — Ты весь день как на иголках. Я что-то сделал не так? Она покачала головой, глядя в пол. —Нет, Яша. Это я… Я не так. Он взял ее руку, ждал. Его молчаливое терпение стало последней каплей. Она не выдержала. — Я вчера была у акушерки, — выдохнула она, не глядя на него. — У меня… все тянет, болит. Она посмотрела и сказала… — голос Ани сорвался на тихий шепот, — что матка увеличена. Что я легкомысленная, что я снова беременна. И… сразу предложила «почиститься». Сказала, что это быстро, что некоторые по пятнадцать раз так делают… А я не хочу. Она замолчала, сжав его пальцы до боли, готовая к его ужасу, к раздражению. Яков молчал. Потом отпустил ее руку, встал и прошелся по комнате. Аня сжалась внутри, ожидая приговора. Он подошел к колыбельке, посмотрел на спящего Мишу, поправил на нем одеялко. Потом вернулся и сел перед ней на корточки, взяв ее обе руки в свои. — Слушай меня внимательно, Анечка, — сказал он очень тихо, чтобы не разбудить детей. — Во-первых, никакая ты не легкомысленная. Ты — лучшая мать на свете. Ты родила мне сына, ты кормишь его своим молоком, ты заботилась о тридцати семи детях, у которых не было никого. Ты забыла про себя, про свое здоровье. Так что не смей даже думать такое. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых стояли слезы. — Во-вторых, — он улыбнулся, и его лицо озарилось той самой, мальчишеской, счастливой улыбкой. — Если там действительно растет наш третий… или третья – то это прекрасно. Это счастье. И я буду любить его так же сильно, как люблю Мишу и Машу. Я буду любить всех, сколько бы ты ни родила. Как тебе вообще могла прийти в голову иная мысль. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. — Завтра же поедем в райцентр, к нормальному врачу. Все посмотрим, убедимся, что все в порядке, и будем беречь тебя и нашего малыша. Все будет хорошо. Она рухнула ему на грудь, рыдая — от стыда, от облегчения, от любви. — А как же… ночи? — всхлипнула она. — Ты и так не спишь… А я сплю… Теперь двоих качать… Он рассмеялся, тихо, глухо, гладя ее по волосам. —Дурочка ты моя. Конечно, ты будешь теперь качать. Не я же! Аня покорно кивнула. – Ты – по выходным. А по будням — я. Я сильнее. И я — счастливый отец. А ты по будням будешь спать. Это приказ, — он поцеловал ее в макушку. — Как ты могла подумать, что я могу сердиться на тебя за это? Нет. Я просто безумно счастлив. Он поднял ее, уложил в кровать, укрыл одеялом, как ребенка. —Спи. Я посижу с Мишей. А завтра — к врачу. Она лежала с закрытыми глазами, слушая, как он ходит по комнате, покачивая на руках их сына. Слышала его тихое, убаюкивающее бормотание. Стыд и страх отступали, растворяясь в теплой, всепоглощающей волне благодарности и любви к этому мужчине, ее мужу. Они прошли через многое. Но обрели гораздо больше. Дом. Семью. Любовь, которая оказалась сильнее времени и обстоятельств. И теперь их жизнь, их новая, настоящая жизнь, только начиналась. С бессонными ночами, пеленками, детским смехом, яблоневым садом и памятью, которую они пронесут через все, что бы ни случилось. Аня уснула под утро, убаюканная мерным покачиванием кроватки и тихим голосом Якова, напевавшим что-то Мише. И ей снился сон. Сон о мире. Простом, тихом, без войн и потерь. О мире, который они обязательно построят для своих детей. Для всех своих детей.