Глава 2. В объятиях любви и бедности

Отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах оскомина.

(Книга пророка Иезекииля, 18:2)

— Мюриэль, ты где? — заглянул через дверь Саин, — кибитка готова, нужно отправляться, пока не стало слишком жарко. — Да, иду! Мужчина помог девочке залезть в телегу, ещё раз внимательно осмотрел коня и крепления и, сев на облучок, дал команду ехать. До города было недалеко, всего несколько вёрст — можно дойти и своим ходом, но вот в обратную сторону, с рынка, с полными мешками и бочками, добраться было бы очень непросто. Мюриэль как-то раз задала вопрос Саину, почему их дом стоит обособленно от других, практически в глухой степи. Сначала мужчина всячески уклонялся от ответа, но под напором детской любознательности пришлось поведать одну историю. Мать Саина была знатного происхождения, а отец — крестьянин, но добившийся звания оруженосца, что было очень тяжело для выходцев из низших слоёв. И, словно в старой и наивной сказке, знатная девушка и бедный рыцарь влюбились друг в друга и сбежали. Так покинула Францию дочь богатого графа, бежав в Иерусалим. Конечно, по началу новая жизнь, не такая богатая и сытая по сравнению с прошлой, пугала девушку, но вскоре она свыклась. Отец Саина делал всё для своей жены, чтобы она не жалела о своём выборе. Через два года после заключения брака родился Саин. Рос он в любви и заботе матери и знал, что отец, пускай Саин и редко видел его, души не чаял в своей семье. Праксис, так звали отца Саина, пользовался хорошей репутацией. Благодаря своей честности и трудолюбию, он быстро привлёк к себе внимание одного богатого тамплиера, оруженосцем которого и стал. Дела потихоньку налаживались. Саин рос под опекой своей матери умным и любознательным ребёнком. Женщина всё свободное от хозяйства время посвящала сыну, особенно его образованию: учила счёту, чтению и чистописанию, языкам и богословию, приучала ребёнка к трудолюбию. Книги были редкостью, владеть ими могли только люди из высших слоев — аристократы, тамплиеры и вельможи, а также священники. Элен, хоть и работала только по хозяйству, была известна среди знатных женщин королевства: кто-то считал её глупой из-за самовольного отказа от роскошной жизни, кто-то ей сочувствовал и считал её историю очень романтичной, кто-то был благосклонен к ней, как к очень образованному и интеллигентному человеку. К последним относилась одна пожилая дама, уже давно овдовевшая и забытая своими детьми. Она любила звать её к себе на светские беседы, часто пыталась помочь Элен деньгами, хоть та постоянно отказывалась и никогда ничего не брала. Единственное, о чём она иногда просила мадам, — это книги, чтобы прививать культурные ценности своему ребёнку. Та была не против и лишь сильнее начинала испытывать уважение к девушке. Казалось, что в этой дружной семье всегда будут счастье и благополучие. Но вскоре удача отвернулась от них. В какой-то момент здоровье Элен пошатнулось, и она быстро слегла. Праксис искал лекарей, способных вылечить любимую, чуть ли не по всему побережью Средиземного моря. Но сколько он ни старался, сколько знахарей ни приводил, всё было тщетно. Единственное, чего смог добиться один из них, это стабилизировать состояние женщины. Праксис не мог бросить работу, поэтому ему приходилось оставлять с женой маленького сына, чтобы тот за ней присматривал. Отец Саина пытался чаще бывать дома, иногда нарушая правила и пользуясь благосклонностью господина. Но, словно в наказание за обман, был объявлен Крестовый поход, от которого Праксис уже не мог убежать. Он оставил сына и жену на несколько месяцев, но, видя, что поход затягивается, тамплиеры заходят всё дальше, а сражения становятся всё более ожесточенными, не смог терпеть. Праксис бежал с поля боя. Он скакал до дома без остановки, сбросил с себя половину доспехов, до крови испорол своего и без того замученного коня, но добрался максимально быстро. Однако судьба оказалась слишком жестока к оруженосцу. Когда он зашёл в дом, застал священника, окончившего соборование, и уже бездыханное тело жены. Горе захлестнуло мужчину с головой: он сразу же подбежал к кровати, пал на колени, целовал руки и лицо жены, умолял её открыть глаза, встать, сказать хоть слово. Когда его пытались оттащить от тела, он сопротивлялся, плакал навзрыд, вырывался и опять падал перед женой на колени. После скромных похорон Праксис не отходил от могилы любимой, лежал рядом с надгробным камнем и тихо плакал. Однако судьба не хотела щадить семью Саина. Крестовый поход завершился через пару месяцев после возвращения Праксиса в Иерусалим. Весть о побеге, словно пожар, распространилась по всему королевству. Это был самый постыдный и унизительный поступок во время похода за много лет. В городе люди всячески осуждали и задевали и без того несчастного мужчину. А, как всем известно, взрослые часто настраивают своих детей, словно музыкальный инструмент, на свой лад. Так Саину приходилось нелегче, чем его отцу: дети шарахались мальчика, словно проклятого, кричали разные оскорбления, бросали в ребёнка камни, песок и всё, что могло попасться под руку на улице. В городе им уже не было жизни. Праксис прекрасно это понимал, поэтому на последние деньги построил подальше от города бедный домик, где прожил лишь пару лет и умер от лихорадки. Саин стал сиротой в тринадцать. Со смертью отца люди в городе перестали издеваться над мальчиком, лишь изредка он замечал на себе косые взгляды и мог услышать колкость в свой адрес. Но о возвращении в город не могло идти и речи. Мальчик брался за любую работу, пытаясь выжить. И однажды Бог решил пожалеть сироту — один из знахарей, когда-то пытавшихся вылечить Элен, взял Саина под свою опеку. Он научил его всему, что знал сам, и привёл с собой во дворец в качестве полноценного лекаря. Солнце продолжало подниматься к вершинам хребтов, нагревая землю, словно кузнец, накаливающий металл. Кибитка въехала в город и через некоторое время остановилась. — Приехали, — повернулся Саин к Мюриэль, слезая с облучка и помогая спуститься девочке. Он отдал кибитку и коня под присмотр знакомого. Ещё на подступах к городу Саин ощутил, как в нос ударил резкий запах специй и пряностей. Перед ним и Мюриэль раскрылся огромный рынок, где торговых лавок, как и людей, насчитывалось невероятное количество. Казалось, не существовало вещи, которую не получилось бы тут купить. Здесь продавали зерно, муку, овощи и фрукты, даже те, название которых люди и не слыхали. Скота на продажу тоже стояло немало: взрослые коровы и быки, телята, поросята, птица разная, не только для хозяйства предназначенная, но и для красоты много было певчих и пёстрых пташек; огромное разнообразие тканей, большинство которых привозили из Франции, такой близкой и дружественной страны для Иерусалима. Уйма украшений продавалась на этом рынке, от маленьких колец и серег до роскошных ожерелий, так заманчиво сияющих на свету. Засмотревшись на изобилие товаров, можно было очень просто можно заблудиться, поэтому Мюриэль мёртвой хваткой вцепилась в Саина. — Риэ, ты вспомнила, что нужно купить? — А? Да, нужна мука, морковь, лук, репа, зерно какое-нибудь… Думаю, до твоего приезда мне этого хватит. — Хорошо, но потом мы ещё кое-куда зайдём. Саин был знаком почти со всеми торговцами на этом рынке, а посему и знал, где товар лучше и дешевле, так что покупки не заняли много времени. Вернувшись к кибитке и загрузив туда мешки, Саин и Риэ ненадолго присели, чтобы перевести дух. Время близилось к полудню, солнце уже невыносимо припекало головы. — А куда ты хотел ещё зайти? — девочка прислонилась к Саину, уставшая после долгой ходьбы. — Хотел посмотреть на змей, недавно привезённых с северо-восточных территорий. Их яд может быть очень полезен, особенно если добавить его как ингредиент для мази. Да и травы какие-нибудь, масла найти редкие, — рассказывал мужчина, поглаживая девочку по голове. Ещё немного отдохнув, Саин двинулся вглубь рынка, и Риэ неохотно поплелась за своим неугомонным опекуном. Саин был хорошим человеком. Он никогда ни на кого не повышал голос, а тем более не поднимал руку, никогда не брал денег за лечение и не обращал внимания на статус своего пациента, ко всем относился одинаково. Иногда его постоянное спокойствие в начале напрягало Риэ, потому что она не понимала, что находится в голове у этого человека. Но со временем она привыкла, получше узнала привычки мужчины и уже могла различать эмоции своего родителя, которые оставались неразличимыми для чужого человека. — О, Саин! Давно не виделись, совсем во дворец решил переселиться? — оживился вдруг торговец, увидев своего постоянного покупателя. — А кто же тут у нас? Что за очаровательная кроха с тобой? — Риэ, моя дочь. Слышал, тебе привезли новый и редкий товар, — быстро переключился Саин, осматривая прилавок. — Ах, дочь! Когда же ты успел жениться, друг мой? Так ещё и ребёнком успел обзавестись, ну что за скрытный человек! — всё не умолкал тучный усатый дядька, в то время как Риэ медленно отходила за спину Саина, не отпуская подол его накидки. — Хочу посмотреть на змей, в частности на ядовитых. — О, конечно! В этот раз я привёз таких, каких на всем побережье не сыщешь! Пойдёмте, пойдёмте! — торговец отправился вглубь рынка, заведя своих покупателей в небольшой шатёр, заставленный изнутри кувшинами, ларцами и ящиками. — Вот, только посмотри, какое чудо! Змея хоть и небольшая, но зато какая: чешуя, как камень, на голове рога, а хвост-то, хвост! На конце, словно насекомое пришито! Таких всего три поймали, да как ловили, по всему хребту за ними гонялись, кое-как поймали, — с восторгом рассказывал усатый, надев толстые перчатки и взяв змею одной рукой за голову, а другой за конец хвоста. — И что же, сильно ядовитая? — Мы проверяли, но, судя по всему, яд у неё слабый, даже на убийство ягненка не способна. Но погляди, какая красавица! Тебе отдам дешевле, по старой дружбе, — подмазывался к Саину хитрый торговец. — Что ж, и сколько хочешь за неё? — Десять денье, — купец уже упаковывал змею обратно в шкатулку, уверенный, что сейчас он её продаст. — Шесть денье. Больше не дам. — Помилуй, друг мой! — Раз она почти не ядовитая, за что же такая цена? Лишь за странный хвост и за рога? На эти деньги можно купить целого ягнёнка, а тут какая-то вошь, а не змея. — Как можно! — хватался за сердце толстяк, всячески пытаясь уговорить Саина. Словесная перепалка, если её можно так назвать, продолжалась минут двадцать. Саин за это время брал с прилавков пучки трав, какие-то порошки, колбы с маслами, и лишь изредка повторял, когда торговец замолкал, чтобы перевести дыхание, лишь два слова: «Шесть денье». Саин уже подошёл со всем набранным к главному прилавку, чтобы рассчитаться. Торговец радостно побежал в шатер и через несколько минут уже бежал обратно вместе с той шкатулкой, где держал свою «красавицу». — А ты чего так радостно бежишь? Всё-таки за шесть денье отдаёшь? — с наигранным удивлением сказал Саин торговцу, который, видимо, неправильно понял фразу «посчитай мне все товары». Тот не ожидал такой наглости от лекаря и, надувшись, покраснел, как рак. Он всё пытался что-то сказать, но от возмущения лишь пыхтел и заикался. — Бог с тобой! Шесть денье! Замучал меня, Иуда! Так Саин потратил на всё около восемнадцати денье и ушёл от торговца вполне удовлетворенным. — Ловко ты с ним управился, — всё так же вцепившись в мужчину, шла Мюриэль. — Не люблю таких наглецов. Уж больно он завысил цену для змеи, которая интересна лишь внешним видом. Купленные товары Саин и Мюриэль аккуратно уложили в повозку. Пока Саин проверял крепления на лошади, Риэ завороженно смотрела на ближайшую лавку с украшениями, которые переливались всеми возможными цветами. — Если хочешь, давай подойдём, — заметив интерес ребёнка, предложил Саин, проверив всю кибитку. — А? Куда подойдём? — Лавка с украшениями. Тебе же приглянулось что-то? — Нет, не нужно. И так много денег потратили сегодня. — Риэ, если я предлагаю что-то, значит, у меня есть возможность это купить. — О, не знала, что ты вдруг стал вельможей при дворе. — С чего ты взяла? — удивился Саин. — Ну, а как тогда объяснить, откуда у тебя столько денег, — съязвила Риэ, — да и зачем мне эти безделушки? Я ж не принцесса какая-то. Коли деньги лишние появились, лучше отложи их. Мало ли что случится, — девчушка залезла в кибитку и села, обнявшись со шкатулкой, — давай уже домой, а то слишком сильно припекает. Солнце находилось в зените. Люди в городе старались спрятаться от жары в тени переулков, некоторые торговцы прикрывали свои лавки, чтобы вернуться к вечеру. В горных степях же прятаться было некуда. Единственным отличием от погоды в городе здесь было наличие ветра. Но он был настолько горячим и обжигающим, что приходилось закрывать лица платками, дабы не получить ожог. До дома кибитка доехала спокойно. Сначала Саин отцепил коня и повёл его к воде, а потом начал разгружать повозку. Мешки со съестным поставили в погребе; пучки трав Саин повесил в углу комнаты, которая была одновременно и мастерской лекаря, и местом для сна его самого и Мюриэль; колбы с маслами и порошками он спрятал в сундук под ключ. — А куда змею девать? — обратилась к мужчине Риэ, не выпуская всю дорогу из рук шкатулку с диковинной змеёй. — Можешь поставить шкатулку на стол, она всё равно на замке, змея не сбежит. — А она там живая вообще? Я не вижу дырочек для воздуха. — Живая, живая. А отверстия для воздуха есть, просто они очень маленькие. — И что ты будешь с ней делать? — Попробую получить из неё яд. А там посмотрим, полезен он будет или нет. Коли змея редкая, то и ничего о ней неизвестно, поэтому нужно тщательно её изучить. — Ты скоро уедешь, не успеешь. С собой её возьмёшь? — Разумеется. Хоть во дворце и мало будет для этого времени. Нехватка лекарей сильно сказалась на оставшихся слугах, поэтому некоторых приходится самостоятельно обучать, чтобы они были в состоянии хотя бы перевязку сделать. Всё-таки королевская армия тоже нуждается в помощи, — Саин перебирал на столе свои рабочие принадлежности, коих хоть и было немного, но все они всегда были тщательно вымыты и завернуты в стерильную ткань. — Неужели никто не знает, как вылечить принца? — Увы. Проказа до сих пор является неизлечимой. Король приглашает лекарей со всего света, но пока ни один из них не смог победить болезнь. — А что будет, если кто-то всё-таки вылечит принца? — Что ж, безбедную жизнь этому человеку явно обеспечат, — усмехнулся Саин. — Король просто пообещал много денег? — Он не говорил о какой-то определённой награде. Сказал лишь, что выполнит любое желание этого человека, ибо он не смеет установить цену жизни единственного сына, — выставив на столе в ряд свои инструменты, мужчина направился к двери, — мне нужно ещё кое-куда заглянуть, постараюсь вернуться пораньше. Пока меня нет, разбери траву на крыше, когда солнце чуть сдвинется к горизонту. — Ты опять едешь в город? — Нет, здесь недалеко. Пусть старичок Фин отдохнёт от дороги, а то совсем замучаем бедолагу. К слову, коли сейчас тебе заняться нечем, можешь расчесать ему гриву. Риэ вышла из дома, проводила Саина до калитки и ещё какое-то время смотрела на удаляющуюся мужскую фигуру. Постояв ещё немного, девочка пошла к Фину, любимому жеребцу Саина. Конь спокойно стоял в своём ветхом стойле и, заметив девочку, немного оживился. — Ну, чего, старичок? Устал, небось, от такой жары, — девочка вывела коня под навес, встала на пустой ящик, чтоб дотянуться до гривы, и принялась распутывать колтуны. — Скоро мы с тобой опять останемся вдвоём, скука смертная. Ну, может будем с тобой прогуливаться до ручья и обратно, когда солнце перестанет так печь. Будем травы собирать, а там, если повезёт, и грибы найдём. Если уж совсем скучно будет, змей пойдём ловить. Хоть мне и нельзя, но пока его не будет дома, попробую выжать яд из змеи. Если хорошо получится, пойдём продадим, я тебе яблоки тогда куплю, побалую, — конь, словно понимая, качнул головой и зафырчал, — ну ты погоди радоваться заранее, может ещё и не получится ничего. Хотя, я ещё собиралась засушить инжир, его можно задорого продать, когда сезон закончится. Мюриэль в отсутствие Саина оставалась совсем одна, а посему часто от скуки разговаривала с Фином и придумывала себе разные занятия: ловить змей, ящериц и насекомых, собирать и засушивать травы, цветы и фрукты, которые найдёт во время прогулки, перебирать запасы в погребе и многое другое. В основном, все эти увлечения Риэ придумала не просто так. Каждое из них было направлено так или иначе на получение прибыли. — Нам очень пригодятся деньги, когда Иерусалим падёт. Помимо побега ведь нужны средства и для дальнейшей жизни. Правда, даже не знаю, куда потом податься: во Франции хоть и будет относительно спокойно, но могут возникнуть проблемы у Саина; в Англию ехать не вариант, они проиграют французам в войне; в Германии будут междоусобицы сплошные, туда тем более нельзя. Выходит, самый оптимальный вариант — Франция. Тогда можно будет попробовать купить землю с домом, а там уже на месте разберёмся, лекарей хороших днём с огнём не сыщешь, так что с голоду не помрём. Главное денег заработать побольше… Солнце сдвинулось ближе к горизонту, и температура хоть и медленно, но спадала. Мюриэль собрала на крыше сено, связала его в средних размеров пучок и спрятала под самодельный навес, чтобы в случае дождя трава не вымокла. Сделав все дела, девочка вернулась в дом. Саина всё не было. Риэ обошла весь маленький дом, проверила, всё ли на месте, и ушла в комнатушку, где прилегла на низенькую и жестковатую кровать. — Странно, где он там бродит так долго? К больному тому, что ли, пошёл? Наверное, специально мне не сказал, чтоб я за ним не увязалась. Паразит. Думает, самый умный. Интересно, конечно, как он лечить его собрался. Жёлтая лихорадка та ещё дрянь, от неё так просто не избавиться. А потом, если уж выживет этот забулдыга, осложнения у него будут точно, особенно с печенью, которая уже, небось, вся хмелем пропитана. Ну и черт с ними, не очень-то и хотелось! Конечно, слова ребёнка никто не воспримет всерьёз. Хотя меня и во взрослом возрасте свои же подчинённые не всегда слушали… Небо потихоньку менялось. Тонкая полоса между землёй и небом окрасилась в оранжевый цвет, а над ней возвышалось бескрайнее серо-голубое полотно, изредка разрезаемое последними лучами заходящего солнца. С наступлением вечера и без того спокойная степь окончательно затихала, лишь сверчки ближе к полуночи пронзали своим пением бесконечное безмолвие. Риэ ещё что-то бубнела себе под нос, вспоминая прошлое, а потом и вовсе замолчала. В голове мелькали события той жизни, к которой девочка уже никогда не сможет вернуться, и этой, новой и такой странной для неё, смешиваясь в памяти в один большой комок. Так, пытаясь распутать этот клубок прожитого, Мюриэль провалилась в длинный и беспокойный сон.