Глава 5. Не здесь

Nulla est caritas ubi est absentia.

(Нет любви там, где есть отсутствие.)

Чёрное небо Иерусалима постепенно прояснялось, окрашиваясь сначала в розовый, а потом в дымчато-пурпурный цвет. Луна медленно угасала, вытесняясь солнцем. На улицах города ещё было тихо, ставни каждого дома держались закрытыми. По мере приближения ко дворцу телега словно всё громче и громче скрипела, напоминая противный старушачий хрип, как у какой-то злобной монахини на смертном одре. — Кто едет? — вышел один из стражников на воротах. — Ах, Саин, уже вернулся! Ну проезжай, проезжай, — просветлел вдруг мужчина, увидев знакомое лицо лекаря, и отошёл в сторону. Кибитка без препятствий въехала в королевский двор и вскоре остановилась перед небольшой каменной пристройкой. Саин выгрузил все вещи и отдал возничему три денье. — Ох… Ну ты уж одарил! — Всё в порядке, спасибо за помощь, — мягко ответил Саин извозчику и зашёл в пристройку. Внутри было чуть темно. Пахло травами, маслами, свежими отварами и мазями. Большинство лекарей ещё спали, но кто-то уже вовсю занимался своим ремеслом. Мужчина прошёл мимо мастерской и направился в свою комнатку — самую дальнюю, но самую светлую. Внутри всё было как обычно. Простая кровать, рабочий стол с лежащими бумагами, чернилами и инструментами. Над окном на верёвке сушились корешки и пучки трав. Рядом с кроватью стоял большой резной сундук, в котором Саин хранил всё самое ценное: редкие ингридиенты, дорогие инструменты, книги с собственными рецептами, письма Мюриэль, которые она писала, когда только-только училась. Саин не успел выдохнуть, как в дверь постучались. Не дожидаясь разрешения, вошёл мужчина. Серебристые нити в его волосах говорили о прожитых непростых годах, лекарские одежды — о принадлежности к великому делу. — Как-то быстро ты съездил домой. Отдохнуть-то хоть успел, али три дня пешим, а два на коне? — усмехнулся лекарь, облокотившись о косяк. — И тебе здравствуй, Гомеш, — холодно ответил Саин, осмотрев мужчину сверху вниз. — Что привело тебя в столь скудный уголок? Просто так ты никогда сюда не придёшь, даже если меня к панихиде готовить будут. Гомеш чуть поморщился от столь пренебрежительного отношения к себе, но, стиснув обкусанные губы в тонкую полоску, чуть улыбнулся, стараясь не выдавать своего раздражения. — Тебя тут очень ждали, видишь ли. Вот, решил оповестить тебя, чтобы вдруг не попал в немилость за столь долгое отсутствие. — Вот как. Что ж, я тебя услышал. Благодарю за такое трепетное отношение к моему положению при дворе. Сегодня же навещу его высочество. — Саин подошёл к Гомешу и встал напротив, нависая над ним, как скала. Недовольный лекарь уже не скрывал скверного настроения. — Ну что ты… Как же я могу не беспокоиться о тебе, всё-таки последняя надежда Царства Небесного на нашей Иерусалимской земле!.. — язвительно прошипел Гомеш и вышел за дверь. Комната снова погрузилась в тишину. Саин ещё немного посидел на стуле, переводя дыхание, и направился в мастерскую. Все лекари уже проснулись и приступили к работе. Каждый занимался чем-то своим: кто-то измельчал травы в ступках, кто-то варил отвары, от запаха которых к горлу подкатывала тошнота, а кто-то просто сидел болтал в уголке. Саин подошёл к своему месту и спокойно приступил к работе, не обращая внимания на других. Через пару часов весь королевский двор окончательно проснулся. Лекари сновали из угла в угол. Кто-то отправлялся на поиски сырья, кого-то позвали подлечить очередного знакомого, кто-то уходил в казармы, ибо во время тренировки неугомонные вояки покалечили друг друга. Саин как более приближённый к короне лекарь отправился к покоям принца. Пройдя через двор пристройки, он зашёл в главный дворец. По мере приближения к покоям его высочества каменные коридоры словно темнели, становилось холоднее. Перед большой резной позолоченной дверью стояли стражники. Из комнаты через пару мгновений вышел хорошо одетый мужчина сорока лет. Вид его был задумчивый и печальный, он даже не сразу заметил лекарей перед собой. — Ох, Саин, не заметил тебя совсем, — опомнился мужчина, — можете проходить. — Сказал он остальным лекарям, после чего все, кроме Саина, вошли в покои принца. — Здравствуй, Гийом. В добром ли здравии пребываешь? — В добром, в добром. А вот его высочество… — Гийом поджал губы и ещё раз печально взглянул на закрытую тяжёлую дверь. — Хуже? — Да, определённо… Взгляд Саина похолодел. Он прекрасно понимал, что эта болезнь слишком быстро пожирала тело наследника. Лекарства до сих пор не было. Улучшений тоже. Время неумолимо бежало вперёд. Это понимал и Гийом, учитель и наставник принца, который даже чуть состарился из-за переживаний. — Знаешь, — начал учитель принца, — в последнее время болезнь стала не только поедать тело его высочества, но и отравлять душу. Он всё менее охотно слушает мои рассказы, реже выходит на прогулки. И его величество… Из-за большого количества дел пока не может навещать его высочество. — Понятно. Воцарилась неловкая тишина. Саину нечего было сказать, но Гийом продолжил, вспомнив что-то ещё: — Его высочество спрашивал о тебе. Ждал, когда ты вернёшься. Может, разговор с тобой хотя бы немного утолит тоску в его сердце… — Гийом ушёл, оставив в задумчивости и некой растерянности опытного лекаря. Саин вошёл в покои принца, просторные и роскошные на вид, но давящие хуже, чем самая тесная и тёмная лачуга. Копоть от неугасающих жаровень скапливалась на стенах. Её едкий запах смешивался с запахами зловонных отваров, мазями и вонью из-за гноящихся ран мальчика. Мужчина подошёл ближе к наследнику, лежащему на постели в окружении лекарей, и поклонился. Балдуин не сразу отреагировал на его жест, пребывая в глубокой задумчивости. — Доброе утро, ваше высочество. — А. Вернулся уже, — опомнился принц. Саин по обыкновению оттеснил других лекарей и начал осмотр. Ран и гнойников стало больше. Кожа очерствела на некоторых участках и начала шелушиться. После каждого чуть сильного прикосновения едва затянувшиеся царапины снова начинали кровоточить. Саин скоро ощутил неприятный металлический запах. Казалось бы, каждое движение, сопровождающееся натяжением и движением кожи, должно было причинять сильную боль, но принцу было всё равно. Он уже давно ничего не чувствовал. Саин промыл каждую рану, обработав мазью и обвязав вокруг тонкую ткань, чтобы лекарство дольше впитывалось. После процедур все лекари ушли. Саин тоже собирался покинуть королевские покои, но его окликнул принц. — Ты достаточно быстро вернулся. Недалеко уезжал? — поинтересовался Балдуин после недолгих раздумий. — Нет, это не так далеко. Домой ездил, на пару дней. — Ты разве не один? В последнее время ты часто возвращаешься домой. Раньше такого не было. — Ну… Я не совсем один. У меня есть дочь, — сказал Саин, задумавшись и вспоминая маленькую кудрявую голову девочки. — Дочь? У тебя разве была жена? — в неком замешательстве спросил его высочество, знавший Саина с самого своего рождения. — Нет, жены у меня нет и не было. Зато есть дочь. Чуть младше вас, года на три. Принц замолчал, осмысливая слова лекаря. — Почему тогда не заберёшь её сюда? Она ведь там одна, если нет тебя. — Она смышлёная. Не по годам сообразительная девочка… Но здесь ей не место. Вы и сами знаете это, ваше высочество… В комнате повисла тишина. Балдуин понимал, о чём говорит Саин. Кто-то, может, и побоялся бы так прямо и смело назвать королевский двор «не тем местом» в присутствии кого-то из правящей семьи, но только не Саин. За эту честность Балдуин и уважал его. Несмотря на различие статусов и возраст принца, лекарь никогда не лебезил, не пытался что-то приукрасить или утаить. Говорил с принцем, как со взрослым человеком, однако при этом как-то более мягко, по-отцовски, но не забывая про уважение. — Может, ты и прав… — вздохнул принц после некоторого молчания и впал в задумчивость. — Я приду вечером. Нужно будет ещё раз осмотреть раны. — Саин поклонился и почти ушёл, но Балдуин напоследок решил задать вопрос, который волновал его юную душу: — Скажи… Есть ли способ вылечить меня? Лекарь замер. В небесно-голубых глазах юного принца отражались слова: «Я просто гнию, мне уже ничего не поможет, мне осталось недолго», но вместе с тем ещё были видны проблески детской, самой чистой и сокровенной надежды, что случится чудо, Господь смилуется над его несчастной душой и дарует выздоровление. Когда принц уже перестал ждать какого-либо ответа от Саина, его тёплый мужской голос всё-таки сказал: — Я не знаю ни одного метода лечения вашего недуга, ваше высочество. Но… Зато я знаю человека, который полон сил и задора, чтобы попробовать вылечить вас. Может, мотивы этого человека слегка алчны, — усмехнулся лекарь, — но будьте уверены, если за дело возьмётся, то просто так не оставит. *** Ночь. Огненный золотой диск, наконец, спрятался за чёрной полосой горизонта. Иерусалим погрузился во тьму. Небо было непривычно облачным для этих краёв, так что звёзды спрятались за тёмной шалью. Единственным источником света оставались редкие факелы, стоящие обычно у входа во дворец. Саин возвращался к себе после вечерних процедур его высочества. На этот раз юный принц уже не задавал вопросов, впав в задумчивость, которая ему была свойственна последние несколько месяцев. Никто из лекарей или прислуги не смел беспокоить Балдуина. Единственными, на кого он ещё обращал внимание, были его учитель Гийом, что всё время находился подле юноши, и сам король, у которого государственные дела с недавних пор отнимали всё свободное время. Сестре и матери не было дела до страдающего юноши. Все были заняты чем-то своим, важным на первый взгляд, но бесполезным по сути своей, являющимся лишь прикрытием для благородного безделья. Саин сам не заметил, как быстро пробрался сквозь темноту и уже стоял на пороге своей комнатки: за столько лет работы ноги запомнили дорогу, так что мужчина мог с закрытыми глазами дойти до любого уголка королевского двора. Он закрыл за собой дверь, снял накидку и с тяжёлым вздохом сел за стол. Какое-то время он просто смотрел в пустоту, потом принялся разглядывать инструменты, некоторые из своих незаконченных записей, смысл которых он уже не помнил. Всё было одновременно таким знакомым, но чужим, пустым, безжизненным. Даже звёзды не хотели озарять это место чистым светом, прячась за небесной чёрной вуалью. Тихо. Неестественно тихо. Спать не хотелось. Саин принялся перемалывать сухие корешки и растения в ступке — не из-за надобности, а от желания хоть чем-то занять себя. Мысли его плавали далеко от лекарского ремесла: там, где за окном вечно перешёптывались травы, там, где пахло домом, там, где последние несколько лет прошли в шуме и живости. Здесь, в Иерусалиме, не звучал топот маленьких ножек. Не слышалось ночного бурчания и сопения носом. Не падал бесконечный поток вопросов: «Что это?», «А где это?», «А почему так?», «А зачем?», «А что ты делаешь?», «А можно помочь?». Без всех тех вопросов, которые по началу выматывали, Саину словно стало скучно, неестественно. Звук перемалывания затих. Всё, что Саин насобирал сегодня в округе, превратилось в серо-зелёную пыль. Он пересыпал всё в глиняный горшок и снова впал в задумчивость. Фитиль почти догорел. Не найдя себе больше дел, Саин в последний раз печально взглянул на безжизненное пространство за окном и лёг на постель, отвернувшись к стене и насилу заставляя себя уснуть. «Интересно, она сегодня хоть раз ела или опять весь день по степи бродила?» — была последняя его мысль перед тем, как он провалился в забытие. До рассвета оставалось несколько часов.