Пролог

Говорят, друзья на дороге не валяются. А мой — валяется. Прямо под колёсами. Ну и ну. Первое сентября. Утро пахнет пылью, старыми учебниками и чем-то, что я не могу назвать. Может, надеждой. Или просто дождём, который не успел начаться. Будильник орёт, как будто я должен спасти мир. Встаю. Мир, как обычно, не спасён. Чищу зубы, смотрю в зеркало. — Ну что, снова выглядишь, как будто вчера проиграл в доту и влюбился в свою команду, — бормочу. Но в глазах — не злость. Просто усталость. И что-то ещё. Мягкое. Тёплое. Как воспоминание. Мама раньше говорила: «Ты такой же сонный, как твой папа». Я не помню его. Но помню, как она говорила это — с улыбкой. С грустной улыбкой. Он ушёл. А она осталась. Работала. Любила. Умерла. Два года назад. Я до сих пор не могу пройти мимо её любимой кофейни, не остановившись у витрины. Не потому что скучаю. А потому что мне кажется — она там. Сидит. Читает. Ждёт, когда я зайду и скажу: «Мам, я голодный». Сегодня завтрак — яичница. Простая. Без маминого перца, который она всегда добавляла «для огонька». Я тоже добавляю. Немного. Как будто это ритуал. Как будто она всё ещё рядом. Пока жарю, смотрю в окно. На подоконнике — старая кружка. С надписью: «Лучшему сыну на свете». Я её не мою уже неделю. Не потому что лень. А потому что, когда мою — становится пусто. Когда сухая — кажется, что она только что стояла там, пила чай, смеялась над моими шутками, которые, по её словам, «смешные, но не для телевидения». Поворачиваюсь — и бац. Зеркало в ванной падает и разбивается. Осколки — мелкие, как слёзы. — Ну конечно, — говорю. — Даже ты не выдержал моего утреннего вида. Уберу потом. А может, и не буду. Пусть лежит. Всё равно смотреть не на что. Выхожу из дома. Никаких цветов. Школа не заслужила. Но я всё равно куплю потом буханку хлеба и съем на крыше. Как раньше. Когда мама говорила: «Ты странный». А я отвечал: «Ты просто не понимаешь искусства одиночного завтрака на высоте». Дорога — как старый фильм. Обшарпанные дома. Детские площадки, заросшие одуванчиками. Где-то играет музыка из окна. Незнакомая. Но приятная. Я иду и думаю: «А ведь мир не такой уж плохой. Просто в нём слишком много первых сентябрей». И вдруг — рыжая макушка. — Вован! — Здорово, Влад! — Ну что, пошли? — А что нам остаётся? — усмехаюсь. Но внутри — тепло. Потому что он идёт рядом. Потому что он — мой. Мы дрались в четвёртом классе. Он — за то, что я сказал, что рыжие — не люди. Я — за то, что он ударил. Потом подрались ещё раз — за то, что его дразнили. С тех пор — друзья. Он — спортсмен. Я — тот, кто сидит на скамейке и шутит, когда он проигрывает. Он — говорит, что я его «счастливый талисман». Я — отвечаю, что он просто не замечает, как я сбегаю после поражений. Но он замечает. И всё равно зовёт. — Помнишь Ленку? — спрашивает он. — Командира? — Мы теперь вместе. — Ну поздравляю. Опять на две недели? — На всю жизнь. — Конечно. Как и прошлый раз. — Ты просто завидуешь. — Да пошёл ты. У меня есть другие интересы. — Ага, аниме и тикток. — А у тебя — только ноги и лицо. — За то я не выгляжу, как если бы меня собрали из остатков других людей. — А я — как мопс? — Нет. Мопс — слишком красив. — Ты просто дылда. — А ты — карлик с чувством юмора. — Ну да, мы та ещё парочка идиотов, — говорю, и мы оба смеёмся. Проходя возле кафейни я чую знакомый запах пирога. И тут всплыло оно как воспоминание, которое всплывает само. Тот самый день. Когда мне было двенадцать. Или тринадцать. Не помню точно. Помню — шёл дождь. Мелкий. Упорный. Мы застряли в кофейне на полчаса. Она сняла пальто, повесила на спинку стула, сказала: — Ну что, раз уж судьба захотела, чтобы мы сидели — будем сидеть красиво. Она заказала два какао. С маршмеллоу. И пирог с яблоками. — Только не говори, что это детская еда, — сказала. — Сегодня мы дети. Мы сидели у окна. За стеклом — серость. Капли бежали вниз. Автоматы мигали фарами. А внутри — тепло. Запах корицы. Тихая музыка. Старый радиоприёмник играл что-то про любовь и поезда. Она смотрела на меня. Улыбалась. Не потому что я сказал что-то смешное. Просто смотрела. Как будто я — картина. Или стихотворение. Как будто я — чудо. — Ты знаешь, — сказала она, — ты у меня самый неловкий, самый сонный и самый упрямый. Потом сделала паузу. — И самый лучший. Я покраснел. Сказал: — Ну ты тоже не альфа-самка, между прочим. Она рассмеялась. Так громко, что оглянулся бариста. А потом — протянула мне ложку. — Держи. — Зачем? — Раздели маршмеллоу. — Оно же одно. — Зато мы — двое. Мы разломали его пополам. Съели. Сладкое, тающее. Она вытерла мне уголок рта салфеткой. — Ну вот, — сказала. — Теперь ты красивый. Потом дождь кончился. Мы вышли. На асфальте — лужи. Она сказала: — Не обходи. — Почему? — Потому что в лужах тоже небо. И мы прыгали. По лужам. Как дети. Она — в своих туфлях. Я — в кроссовках. Мокрые. Счастливые. Смеялись. До боли в животе. Потом она взяла меня за руку. — Помнишь этот день? — Ага. — Храни его. — Зачем? — Потому что впереди будет много дней, когда ты будешь вспоминать вот это. И говорить себе: «Было светло. Было тепло. Я был не один». Я тогда не понял. А теперь понимаю. И каждый раз, когда солнце падает на витрину кофейни, я вижу её. С какао в руке. С улыбкой. С ложкой в кармане. Говорит: — Не обходи лужи. — В них тоже небо. Я вернулся к реальности. Мы подходим к переходу. — Готов к школе? — спрашивает. — Нет. Но мне пофиг. — Тебе легко, ты умный. — Ага. Умный, но одинокий. — Зато не тупой и одинокий. — Это лучше? — Главное — не тупой и мёртвый. — Главное — не тупой и мёртвый, — смеётся Вова, и его голос звучит как всегда: громко, легко, как будто мир — это шутка, а он — её автор. Загорается зелёный. Пешеходы впереди уже начинают переходить. Старушка с сумками. Пара в наушниках. Ученики с цветами. Мы с Вовой идём следом, чуть позади, как обычно — не спешим, будто у нас вся жизнь впереди. — Эй, а помнишь, как ты упал с этой самой дороги, когда мы гоняли на великах? — говорю я. — Ага, и ты сказал: «Ну ты и ласточка», — ухмыляется он. — А ты ответил: «Зато я не плачу, как ты, когда у тебя похитили фигурку из "Аниме-сити"». — Это была ограниченная серия, придурок! Он смеётся. И в этот момент — спотыкается. Не резко. Не как в кино. Просто нога будто запинается о что-то, что не видно. Асфальт не ровный. Трещина. Или осколок стекла. Не знаю. Он сразу не падает. Сначала — теряет равновесие. Руки взлетают вверх, как у человека, который внезапно понял, что забыл, как дышать. Потом — подворачивается лодыжка. Та самая. С волейбольной тренировки. Старая травма. Он хрипло выдыхает — «Ох, бля…» — и падает на одно колено. Пытается встать. Но нога не слушается. Он опирается на руку, пытается перенести вес — и падает на бок. — Вован! — кричу, уже делая шаг к нему. И в этот момент — я слышу. Сначала — тихий скрежет. Не тормоза. Скорее — резина, цепляющаяся за асфальт, как будто кто-то ведёт ногтем по стеклу. Потом — вспышка в зеркале заднего вида. Солнце бьёт по стеклу машины, стоящей у перекрёстка. Она стоит. Красный свет. Всё нормально. Но потом — двигатель резко выстреливает. Будто кто-то нажал на газ в ярости. Машина рывком выскакивает вперёд, криво, как пьяная. Она не тормозит. Она не должна быть здесь. Она нарушает. Свет ещё красный. Но она въезжает на перекрёсток. — Эй! — кричу. Но мой голос теряется в шуме города. Машина виляет. Один бампер — на полосе встречки. Другой — прямо на пешеходный переход. Люди впереди начинают бежать. Кто-то падает. Кто-то кричит. Но Вова — на середине. На асфальте. Он смотрит на машину. Глаза — не в ужасе. Сначала — в недоумении. Как будто он не верит, что это происходит. Потом — в панике. Он пытается отползти. Но нога не даёт. Он тянется рукой к тротуару. На полметра. Меньше. Я не думаю. Я уже бегу. Ноги сами. Сердце — в горле. В ушах — звон, как будто кто-то включил сигнал тревоги внутри черепа. Я хватаю его под мышки. Он тяжёлый. Но адреналин делает меня сильнее. Я швыряю его вперёд, как мешок с картошкой. Как мяч. Как спасённый шанс. Он скользит по асфальту, цепляется руками, падает на тротуар. Жив. Цел. Он поворачивается. Смотрит на меня. Губы шевелятся: «Влад…» А я — стою. На переходе. Машина — в пяти метрах. Четыре. Три. Я вижу лицо водителя. Искажённое. В ужасе. Он тоже не ожидал. Он тоже не успевает. Потом — свет. Яркий. Белый. Как будто кто-то включил прожектор прямо в мозг. Потом — хруст. Не один. Сначала — по позвоночнику, как будто кто-то сломал палку вдоль. Потом — в груди. Потом — в голове. Я лечу. Не вперёд. Вверх. На пару метров. Кручуясь. Вижу небо. Серое. Облака. Птицу. Она не замечает. Слышу крик. — Влад! Не умирай! Не умирай! Это Вова. Он на коленях. В слезах и грязи. Я вижу его лицо, но уже не способен ничего услышать. — Да ладно, — хочу сказать. — Я же шутил, что не нужен. А ты — нужен. Ты как брат. Как семья. Как всё, что у меня есть. Хочу улыбнуться. Но губы не слушаются. Хочу похлопать его по плечу. Но рука не поднимается. Хочу сказать: «Ты должен быть счастлив. Даже без меня». Но я не могу. Только смотрю. И вижу, как он плачет. Как его голос срывается. Как прохожие оттаскивают его. Как кто-то накрывает меня чем-то. Пальто. Серое. Как будто мир начинает сереть. И вдруг — Стоп. Блядь. Я что, ещё думаю? Я умер. Наверное. Но если я мёртв… Почему я помню запах маминого кофе? Почему я слышу смех Вована, когда мы впервые пошли на футбол? Почему я чувствую, как сердце, даже разбитое, всё ещё бьётся? А может, это не конец. А может, это просто… начало.