Глава 6. Поверхностное натяжение

Декабрь, 2013 Для Маринетт мир обрел цвет, но это были сложные, смешанные оттенки. Угольно-черный больше не был цветом отчаяния – он стал ее силой, ее языком. Однако поверхность, мир академии и дневного света, оставалась для нее полем битвы, пусть и сменилась тактика. Она больше не была жертвой; она стала партизаном. Ее блог «Les Carnets de la Coccinelle» стал ее тайным манифестом. Он собрал небольшую, но преданную аудиторию – в основном студентов, искусствоведов и тех, кто, подобно ей, чувствовал фальшь глянцевого Парижа. Комментарии под ее работами были не пустыми лайками, а вдумчивыми эссе. Люди спорили о символизме ее линий, о значении пустоты в ее композициях. Она, анонимная Маринетт, стала предметом дискуссий в тех самых кругах, которые ее игнорировали. Эта ирония доставляла ей тихое, злорадное удовольствие. Ее единственным доверенным лицом был Натаниэль. Их дружба, рожденная в темноте, на поверхности обрела прочность сплава. Они не обсуждали тот вечер и изгнание. Это была незажившая рана, к которой оба боялись прикоснуться. Вместо этого они говорили об искусстве. Он приносил ей редкие книги по фортификационной архитектуре, она показывала ему новые техники штриховки. – Ты видела? – спросил он однажды, когда они сидели в углу студии, пропахшей скипидаром и льняным маслом. Он кивнул на доску объявлений, где висел глянцевый плакат. «Фонд Агреста объявляет о запуске гранта "Перспектива" для молодых художников». Маринетт поморщилась. Фамилия «Агрест» была для нее синонимом всего, что она презирала. Габриэль Агрест – архитектор-демиург, превращавший город в стерильный макет самого себя. Его здания были холодными, высокомерными, лишенными души. – Еще один способ для богатых играть в меценатов, – процедила она. – Они купят чей-нибудь талант, чтобы повесить у себя в холле и рассказывать гостям о своем вкладе в культуру. – Может быть, – согласился Натаниэль. – Но призовой фонд… он обеспечит студию и материалы на три года. Подумай, что бы ты могла сделать с такой свободой. Он был прав. Мысль о том, чтобы не считать каждый евро, не экономить на холстах, была головокружительной. Но цена казалась слишком высокой. Продать свою новообретенную, выстраданную подлинность за чек с фамилией Агрест? – Они захотят что-то яркое. Оптимистичное. То, что хорошо смотрится над белым диваном, – сказала она с горечью. – Мои кости в их интерьер не впишутся. – А ты попробуй, – подначил он. – Не ради победы. А ради того, чтобы заявить о себе. Заставь их посмотреть на то, от чего они привыкли отворачиваться. Идея была дерзкой. Искусительной.

***

Адриан лично курировал запуск гранта «Перспектива». Для его отца это был очередной пиар-ход, способ укрепить имидж бренда «Агрест» как покровителя искусств. Для Адриана – идеально продуманная спецоперация. Это был его единственный легальный и логичный способ найти ее, анонимную «Божью коровку». Он сидел на совещаниях с командой фонда, обсуждал критерии отбора, но его мысли были далеко. Он знал, что она учится в академии – стиль Натаниэля Куртцберга был слишком узнаваем, а их появление вместе под землей говорило о связи. Но академия – это сотни студентов. Искать вслепую девушку с васильковыми глазами и упрямым подбородком было бессмысленно. Ему нужен был повод, чтобы самому оказаться на ее территории. Грант стал этим поводом. День официальной презентации в главной аудитории академии был для него днем охоты. Он стоял на сцене рядом со своим отцом, произносил заученные слова о будущем французского искусства, но его глаза сканировали зал. Студенты смотрели на него со смесью зависти, восхищения и надежды. Он искал не лицо, которое помнил смутно, искаженное гневом и полумраком. Он искал ее тень, ее присутствие. Он искал девушку, которая могла бы рисовать так, как рисовала Ladybug. И он ее нашел. Она сидела в одном из последних рядов, рядом с рыжим парнем – Куртцбергом. Она не смотрела на сцену с подобострастным вниманием, как остальные. Она смотрела на архитектуру зала: на лепнину, на высокие сводчатые окна, на то, как свет падает на пыльные бархатные кресла. В ее руках был альбом, и она делала быстрые наброски, не обращая внимания на происходящее. На ней была та самая черная толстовка. Его толстовка. Сердце пропустило удар. Настоящий, физически ощутимый сбой ритма. Нашел. После официальной части начался фуршет. Студенты роились вокруг него и его отца, пытаясь произвести впечатление. Адриан вежливо улыбался, пожимал руки, отвечал на вопросы, но все его внимание было приковано к той паре в углу. Они не подошли. Они стояли у окна, о чем-то тихо споря, и она то и дело жестикулировала, указывая на свой альбом. Он должен был подойти. Но как? Он не знал ее имени. Он не мог просто подойти и сказать: «Привет, я тот парень, который выгнал тебя из катакомб, но теперь я передумал». Он нашел предлог. Его отец, устав от толпы, подозвал его. – Адриан, хватит любезностей. Мне нужно обсудить с деканом пару деталей. Займись делом. Пообщайся с кем-то стоящим, а не с этой массой. Адриан кивнул, и это было его разрешением. Он медленно двинулся в ее сторону, не напрямую, а по широкой дуге, словно просто осматривая зал. Он остановился рядом с ними, делая вид, что изучает картину на стене. – …это не компромисс, Нат! – услышал он ее страстный шепот. – Это троянский конь. Я подам на их грант работу, которую они не смогут ни проигнорировать, ни принять. Я заставлю их… Она осеклась, почувствовав, что рядом кто-то стоит. Она обернулась и встретилась взглядом с Адрианом Агрестом. На мгновение в ее глазах промелькнула паника. Не узнавание. А социальный рефлекс человека из другого мира. Перед ней стоял «золотой мальчик», принц из той вселенной, которая ее отвергла. – Прошу прощения, не хотел вас прерывать, – голос Адриана был мягким и обезоруживающим. Он слегка улыбнулся, и эта улыбка была искренней. Он не играл. Он был заворожен. – Вы, должно быть, Натаниэль Куртцберг? Я видел ваши работы в онлайн-галерее. Впечатляет. Натаниэль растерянно кивнул, не зная, что сказать. Адриан перевел взгляд на его спутницу. Она смотрела на него настороженно, почти враждебно. – А мы, кажется, не знакомы, – сказал он, обращаясь к ней и оставляя паузу, в которой она могла бы представиться. Но она молчала. – Адриан Агрест. – Маринетт, – коротко бросила она, не добавив фамилию и давая понять, что разговор ей неприятен. «Маринетт». Имя было мягким, но она произнесла его твердо. Оно ей шло. Адриан мысленно повторил его. Вместо того, чтобы настаивать или задавать еще вопросы, его взгляд упал на ее руки. Она сжимала свой альбом, и ее пальцы были испачканы черным. Не грязью. Угольной пылью, въевшейся в кожу у ногтей. Это были руки творца. Руки, которые он представил себе, разглядывая блог «Coccinelle». – Это уголь? – спросил он тихо, кивнув на ее пальцы. Маринетт инстинктивно спрятала руки за спину. – Да. – Сложный материал, – продолжил он, глядя ей в глаза. – Не прощает ошибок. Требует уверенности. В аудитории гудели десятки голосов, звенели бокалы, но в этот момент для них двоих наступила тишина. Он говорил не просто об угле. Он говорил о ней. Он давал ей понять, что видит ее. Не просто студентку, а художника. Ее враждебность дрогнула, сменившись недоумением. Она ожидала от него чего угодно: снисходительности, пустых комплиментов, покровительственного тона. Но не этого. Не такого точного, почти интимного понимания. – Иногда ошибки – это самое интересное, – ответила она, и в ее голосе появилась твердость. Адриан снова улыбнулся. Это был ответ в стиле Ladybug. – Возможно. Если знать, как превратить их в часть композиции. Он смотрел на нее еще несколько секунд, запоминая ее лицо при свете дня. Усталое, серьезное, с едва заметными темными кругами под глазами. И сами глаза – пронзительно-синие, умные, упрямые. Она была еще интереснее, чем он себе представлял. – Что ж, было приятно познакомиться, Маринетт, – сказал он, намеренно используя только ее имя, показывая, что он его запомнил. – Надеюсь увидеть ваши работы среди заявок на грант. Мне кажется, вам есть что сказать. Он кивнул Натаниэлю и отошел, оставив за собой шлейф дорогого парфюма и оглушенного молчания. Маринетт смотрела ему вслед, чувствуя, как бешено колотится сердце. Ее мир, такой ясный и черно-белый, вдруг пошел трещинами. Этот парень, Адриан Агрест, он не был похож на холодные, бездушные здания своего отца. В его глазах было тепло. В его словах – понимание. И что-то еще. Что-то смутно, тревожно знакомое. – Ничего себе, – выдохнул Натаниэль. – Кажется, ты ему понравилась. – Не говори глупостей, – отрезала Маринетт, но щеки ее пылали. – Он просто… отрабатывает программу. Но она знала, что это не так. Он не играл. Он смотрел на ее испачканные углем руки так, словно это самое прекрасное, что он видел в жизни. И эта мысль пугала ее гораздо больше, чем темнота катакомб.