Глава 7. Искусство допроса

Имя «Маринетт» стало для Адриана точкой на карте, но не пунктом назначения. Она была загадкой, завернутой в его собственную толстовку, и он был одержим идеей ее разгадать. Блог «Coccinelle» он теперь знал наизусть. Каждый штрих, каждую подпись. Он видел в этих рисунках не просто талант – он видел родственную душу, говорящую на том же языке тишины и камня. Но Ladybug была анонимной, а Маринетт из академии – реальной, настороженной и, скорее всего, ненавидящей все, что он собой олицетворял. Просто подойти к ней снова было невозможно. Он нуждался в официальном, безупречном предлоге. И он его создал. Через два дня после презентации на доске объявлений академии появился новый анонс от Фонда Агреста. «В рамках подготовки к гранту "Перспектива" Адриан Агрест проведет серию индивидуальных консультаций для всех желающих. Цель: помочь молодым художникам в формировании портфолио и концепции проекта». Это был гениальный ход, и он знал это. Во-первых, это выглядело как искреннее участие и профессиональная поддержка, что укрепляло имидж фонда. Во-вторых, это давало ему легитимное право сидеть в одной комнате с любым студентом и изучать его работы. Он не выделил ее. Он просто открыл дверь для всех, зная, что рано или поздно она в нее войдет. Новость вызвала в академии ажиотаж. Запись на консультацию к самому Адриану Агресту стала предметом престижа. Маринетт же восприняла это с глубоким подозрением. – Это ловушка, сказала она Натаниэлю, когда они сидели в своей обычной нише в библиотеке. – Он хочет заранее просмотреть «товар». Отсеять тех, кто не вписывается в их корпоративный стиль. – Или, – возразил Нат, терпеливо затачивая карандаш, – он действительно пытается что-то сделать иначе, чем его отец. Ты видела, как он на тебя смотрел. Он не оценивал. Он… изучал. – Он изучал мои испачканные руки, – пробормотала Маринетт, но в ее голосе уже не было прежней уверенности. Тот короткий разговор у окна не выходил у нее из головы. Он не говорил о деньгах, славе или успехе. Он говорил об угле. О ее материале. Он видел не результат, а процесс. И это было опасно. Это было обезоруживающе. Было в нем что-то еще… какая-то странная интенсивность во взгляде, которая смутно что-то напоминала. Что-то резкое, почти хищное, спрятанное за безупречной вежливостью. – Так что ты будешь делать? – спросил Натаниэль. – Не пойду, – твердо сказала она. – Тогда он победил. Он заставил тебя испугаться и спрятаться. Маринетт подняла на него возмущенный взгляд. – Я не боюсь! – Тогда иди, – спокойно заключил Нат. – Но не играй по его правилам. Не показывай ему свои новые работы, не раскрывай карты. Проверь его. Покажи ему то, что здесь называют «наивным». Посмотрим, действительно ли он что-то видит, или это была лишь удачная фраза, заготовленная для очарования провинциалок. Идея была блестящей в своей извращенной логике. Провести свой собственный допрос. Она записалась.

***

День консультации Адриан провел как в тумане. Он снял одну из светлых, просторных студий на верхнем этаже академии. Никаких ассистентов. Только он, стол, два стула и поток студентов, которые один за другим раскладывали перед ним свои души в виде холстов и эскизов. Он был хорош. Он давал точные, вдумчивые советы. Хвалил технику, задавал правильные вопросы о концепции. Он не играл в мецената. Он работал. И с каждым новым портфолио его напряжение росло. Он ждал. Она пришла предпоследней. Когда дверь открылась и вошла Маринетт, он почувствовал, как воздух в комнате изменился. Она была одета просто – джинсы, простая серая футболка. И его черная толстовка, повязанная на бедрах. Она несла большую папку для рисунков, и в ее движениях была упрямая, почти вызывающая решимость. – Добрый день, Маринетт, – сказал он ровным, приветливым тоном. – Рад, что вы решили прийти. Она молча кивнула и села напротив. Между ними на столе лежало пустое пространство, которое казалось заряженным статическим электричеством. – Итак, что вы принесли? – спросил он, складывая руки на столе. Она открыла свою папку. Адриан ожидал увидеть черные, экспрессивные штрихи, образы костей и камня. Он был готов. Но то, что она начала выкладывать на стол, было совсем другим. Это были ее старые работы. Те, что она привезла с собой из дома. Яркие, залитые солнцем пейзажи ее родной долины. Детальные, полные любви портреты стариков из ее городка. Сочные, почти съедобные натюрморты с фруктами из родительского сада. С технической точки зрения они были безупречны. Адриан молча рассматривал каждый лист. Он чувствовал себя археологом, который нашел помпейскую фреску под слоем серой вулканической пемзы. Это была она. Та, какой она была до того, как Париж начал ее ломать. До того, как темнота – и он сам – оставили на ней свой след. Он поднял глаза. Она смотрела на него в упор, ее синие глаза были серьезными и испытывающими. Она ждала его реакции. – У вас невероятное чувство цвета, – сказал он медленно, тщательно подбирая слова. – И поразительная способность улавливать характер в портретах. Эта работа, – он указал на портрет пожилой женщины с хитрой усмешкой, – она живая. Я почти слышу, как она смеется. Это была правда. Он не лгал. Но он чувствовал, что это проверка. – Но? – спросила она. Он оценил ее прямоту. – Но, – продолжил он, глядя ей прямо в глаза, – я смотрю на эти работы и вижу блестящего художника, который идеально отвечает на чужие вопросы. «Нарисуйте пейзаж». «Нарисуйте портрет». И вы отвечаете на них лучше, чем кто-либо. Но я не слышу вашего собственного вопроса. Что вы хотите спросить у мира с помощью своего искусства? Тишина. Ее защитная броня дала трещину. Это был тот же тип вопроса, который задал бы человек, привыкший смотреть в суть, а не на поверхность. Человек вроде… нет, мысль была слишком абсурдной, но на долю секунды интонация его голоса, требовательная и проникающая, напомнила ей властный тон Нуара. – Мне говорили, что это… сентиментально, – тихо сказала она, словно признаваясь в преступлении. – Сентиментальность – это когда чувство не подкреплено правдой. А здесь есть правда. Но это правда вашего прошлого. А какая ваша правда сейчас, Маринетт? В этом городе? Он подался вперед, понизив голос. Его безупречная прическа, его дорогой свитер – все это вдруг показалось ей маскировкой. За ними скрывался тот же пронзительный, некомфортный взгляд, который она уже видела однажды в темноте. Взгляд, который не просто смотрел, а оценивал и требовал. – Я не верю, что художник с вашей техникой и вашей чувствительностью может жить в Париже и продолжать рисовать солнечные луга. Этот город что-то с вами сделал. Он что-то изменил. И я хочу увидеть это. Не то, что, по-вашему, должен одобрить Фонд Агреста. А то, что вы не можете не рисовать. То, что не дает вам спать по ночам. Она смотрела на него, и ее мир двоился. Перед ней сидел Адриан Агрест, «золотой мальчик». Но говорил он как Нуар. Не словами, но сутью. Та же беспощадная честность. Та же потребность докопаться до истины, отбросив все лишнее. Это было странно и пугающе. Как такое возможно, чтобы два настолько разных человека, из настолько разных миров, обладали одним и тем же редким, почти жестоким даром – видеть насквозь? Она медленно, словно принимая роковое решение, засунула руку в боковой карман своей папки. Она достала оттуда один-единственный лист, сложенный вдвое. Это не была работа для гранта. Это была ее личная контрабанда. Она развернула его и положила на стол поверх ярких натюрмортов. Это был рисунок зала «hagues et bourrages». Беспощадная, графичная работа. Аккуратные ряды черепов, уложенных, как кирпичи, и намек на хаос костей за этим фасадом. Рисунок был о порядке и хаосе. О лицемерии и честности. О структуре и ее цене. Адриан замер. Он смотрел на рисунок, и его сердце бешено колотилось. Это был ее стиль. Стиль Ladybug. Неопровержимое доказательство. Но он не мог этого показать. Он должен был играть свою роль. Он долго молчал, изучая каждую линию. – Вот, – сказал он наконец, и его голос был тихим, почти благоговейным. – Вот он. Ваш вопрос. Он поднял глаза на нее. – Это сильно, – продолжил он. – Жестоко, но честно. Здесь нет ни капли сентиментальности. Только структура. И то, что она скрывает. Это… это очень по-парижски. Маринетт смотрела на него, не дыша. Он понял. Он понял все. Не только техническую сторону, но и философскую. Адриан Агрест, наследник стерильной империи из стекла и бетона, говорил о ее работе так, как мог бы говорить о ней только тот, кто сам ходил по этим туннелям. Эта мысль была настолько дикой, что она тут же ее отбросила. Просто совпадение. Просто умный, проницательный парень. – Это не для гранта, – быстро сказала она, словно испугавшись собственной откровенности. – Почему нет? – спросил Адриан. – Грант называется «Перспектива». А это – она и есть. Новая перспектива. Взгляд под кожу города. Он аккуратно подвинул рисунок обратно к ней. – Я не могу вам говорить, что подавать. Это ваше решение. Но я скажу одно. Если вы подадите на грант вот это, – он постучал пальцем по угольному рисунку, – я обещаю, что заставлю жюри это увидеть. По-настоящему. Он встал, давая понять, что консультация окончена. Его спокойствие было маской. Внутри у него бушевала буря. Она была Ladybug. И она была еще более невероятной, чем он думал. Маринетт молча собрала свои работы. Ее руки слегка дрожали. Она вышла из студии, не сказав ни слова, но ее мир перевернулся. Она пришла, чтобы проверить его, а в итоге он вывернул наизнанку ее саму. И теперь она не могла отделаться от тревожного чувства, что у Адриана Агреста и безымянного короля катакомб гораздо больше общего, чем просто пронзительные зеленые глаза и пугающая способность видеть то, что скрыто во тьме.