Глава 7: "Проклятый пловец"

Он пришёл к Визжащей хижине в середине осени, когда листья уже облетели, а ветер стал резать, как стекло. Хогсмид спал под тяжестью тумана, и лишь одинокие фонари бросали жёлтые пятна на мокрые мостовые. Он шёл по узкой тропе, ведущей к деревне, но не свернул туда. Он знал, что в деревне ему не место. Там живут те, кто забыл. Кто смеётся. Кто любит. Кто может смотреть в будущее, не дрожа. Он — не мог. Он шёл дальше, вдоль рельсов, где редко кто бывал, мимо старых, полуразрушенных оград, мимо табличек с облупленной краской, предупреждавших об опасности. Визжащая хижина возвышалась на холме, как костяная рука, протянутая из земли. Её окна были слепыми, дверь — висела на одной петле, крыша провалилась, как будто сама тяжесть воспоминаний давила на неё изнутри. Это было место для мёртвых. Или для тех, кто мёртв внутри. Он вошёл без стука. Без заклинаний. Дверь скрипнула, как стон, и распахнулась перед ним, будто знала, зачем он пришёл. Внутри было темно. Пыль лежала толстым слоем на полу, на сломанных стульях, на старом матрасе, оставшемся от кого-то другого, чьё присутствие ещё витало в воздухе — слабый запах пота, гнили и чего-то, что напоминало страх. Он не стал убирать. Он не хотел убирать. Грязь, пыль, разруха — они были ему родными. Они не осуждали. Они не спрашивали: «Почему ты не остановился? Почему ты не спас её?» Он сел на пол, спиной к стене. Снял мантию. Сбросил ботинки. Пальцы его дрожали, но не от холода. Он чувствовал, как вода тянет его. Как озеро зовёт. Оно звало не словами, а ощущениями — холодом в костях, шумом в ушах, картинками, всплывающими в снах. Он видел её. Каждую ночь. Она стояла на дне, с каштановыми волосами, развевающимися вокруг лица, как водоросли. Её глаза были чёрными, как бездна, но в них горел огонь — не гнев, не страх, а мольба.

      «Помоги мне».

      «Ты обещал».

      «Ты сказал, что найдёшь меня».

Он просыпался с криком, но крик застревал в горле, потому что он давно перестал верить в то, что его кто-то услышит. Он не был тем, кем был. Не тем болгарским чемпионом, любимцем толпы. Не тем, кто танцевал с ней на балу, чувствуя, как её ладонь дрожит в его руке. Он был теперь тенью, идущей по краю. Его кожа стала бледной, почти серой, как будто солнце забыло, как касаться его. На руках — шрамы, как от щупалец гриндилоу, от ударов о камни, от попыток проникнуть туда, куда его не пускали. В ушах — постоянный шёпот. Он знал, что это не галлюцинации. Это была вода. Это было озеро. Оно говорило с ним. Оно показывало ему её. Оно смеялось над его попытками. Он не верил, что она мертва. Никогда. Он видел, как русалки смотрели на пустой постамент. Видел их ухмылки, их зловещие взгляды. Они знали. Они всё знали. И когда он пытался допросить их, когда нырял в самые глубокие тони, когда кричал её имя, пока лёгкие не разрывались, они только смеялись. Их смех был нечеловеческим — как скрежет камня, как шипение змеи, как предсмертный хрип. Он понял: они не враги. Они — хранители. И она — не жертва. Она — пленница. Или, что хуже, — королева. Он остался. Не в Дурмстранге. Не дома. Он бросил квиддич. Бросил турнир. Бросил будущее. Он пришёл сюда, к этой развалине, потому что она была ближе всего к озеру. К ней. Он мог видеть его из щели в стене — тёмное, неподвижное, как глаз гиганта. Он смотрел на него часами. Днём. Ночью. В дождь. В снег. Он ждал. Не знал чего. Может, её появления. Может, знака. Может, просто того, чтобы вода наконец ответила. Он начал писать. Не письма. Не дневник. Просто слова. На стенах. На полу. На кусках пергамента, которые он приносил из Хогсмида.

«Я не сдамся».

«Я помню тебя».

«Я должен был быть быстрее».

Он писал, пока пальцы не кровоточили, пока чернила не смешались с потом и слезами. Он знал, что это бессмысленно. Никто не найдёт эти слова. Никто не прочитает. Но он писал. Потому что если перестанет — он исчезнет. Как она. Он не спал. Он не ел. Он не жил. Он выживал. Выживал ради одного — чтобы не забыть. Чтобы не позволить миру стереть её, как стёрли её родителей. Он слышал, как они просили стереть память. Он знал, что это было милосердие. Но для него это было предательством. Как можно забыть то, что изменило тебя до основания? Как можно стереть имя, голос, улыбку — и остаться собой? Он сидел в темноте, сжимая в руке серебряный медальон. Тот самый. С драконом. Она подарила его ему. Он помнил, как она улыбалась, когда вручала его: «На удачу». Он тогда не понял. Теперь понял. Это была не удача. Это было прощание. Она знала. Она чувствовала. Она боялась. А он — он просто обнял её и сказал: «Я найду тебя». И так и не нашёл.

***

Воздух в Хогвартсе в дни поездок в Хогсмид был странным — пустым и притихшим, будто замок затаил дыхание. Драко Малфой ненавидел эту тишину. Она была густой, липкой, и в ней слишком громко звучали его собственные мысли. Ноги сами понесли его по мокрой от осенней измороси траве, мимо оранжерей, к единственному месту, которое он старался обходить — к Чёрному озеру. Оно лежало перед ним, неподвижное и чёрное, как полированный обсидиан. Поверхность была идеально гладкой, отражая свинцовое небо. Никаких признаков той самой ночи, никакого серебристого отсвета. Только глубокая, бездонная тишь, которая, казалось, всасывала в себя все звуки и свет. Он стоял, впиваясь взглядом в воду, пытаясь разглядеть в ней то, что, как он почти был готов поклясться, видел. Может, это и правда был просто бред, порождение усталого мозга, измождённого войной, виной и этим вечным, унизительным ожиданием… Недалеко от него, за большим валуном, у самой кромки воды, Виктор Крам не видел неба. Он видел только воду. Ветер свистел в щелях старого причала, завывая, как голодный дух, но он не чувствовал холода. Холод жил внутри него уже три года — ледяной, неподвижный шар в месте, где когда-то билось сердце. Его пальцы с бессознательной нежностью обводили контур руны, вырезанной на древке тяжёлого, подлого на вид кинжала — не изящного аксессуара, а инструмента, найденного в гробнице болгарского царя-чародея. Клинок жаждал крови, но не любой — ему нужна была кровь самой воды, жизнь, скрытая в ее глубинах. «Они думают, что я сошёл с ума. Пусть думают. Они — все эти Дамблдоры, Макгонагаллы — они смирились. Они опустили в землю пустой ящик и поставили красивый камень, будто этого достаточно. Будто можно стереть человека, как ошибку на пергаменте. Они не видели, как вода сомкнулась над ней. Они не чувствуют, как это место дышит ею. Каждая капля этой проклятой воды пропитана ею. Озеро не забрало ее. Оно украло. Оно спрятало мою самую большую потерю и самое горькое поражение у всех на виду и смеётся надо мной тихим шёпотом волн. Но я слышу смех. Я всегда его слышал.» Он водил кинжалом по поверхности, чертя сложные, зловещие символы, заставлявшие воду слабо шипеть и пузыриться. Он бормотал на своём языке, голос срывался на рычание. «Они показывали мне её призрак. Дразнили. Думали, я сломлюсь, приму их тиранию тишины. Но они не знали, с кем имеют дело. Я не какой-нибудь английский мальчик, играющий в героя. Я — Виктор Крам. Я заставлю это озеро, этот тёмный, жадный бог, изрыгнуть то, что оно украло. Я не буду больше просить. Я буду жечь. Я буду резать. Я буду выворачивать его тёмную душу наизнанку, пока оно не закричит от боли. И если оно не вернет…» - его рука сжала рукоять так, что костяшки побелели, - «…тогда оно умрёт вместе с ней. Лучше чистое, выжженное дно, чем это вечное пленение. Лучше пепел.» Внезапно его ритуал прервал тихий, но отчётливый звук — шаг, хруст ветки. Голова Крама резко дёрнулась. Он обернулся с медленной, хищной плавностью. Драко замер, застигнутый врасплох. Он видел перед собой не атлета с Турнира, а призрак того человека. Могучее тело съёжилось, съедаемое одержимостью. В запавших глазах пылал нечеловеческий огонь безумия. В них не было ни капли узнавания, лишь животная ярость на помеху. — Уходи, — прохрипел Крам, и его голос скрипел, как ржавые петли. — Это не твоё дело, мальчик. Драко, ошеломлённый, попытался взять под контроль ситуацию высокомерием. Он выпрямился. — Крам? Что это за цирк ты здесь устраиваешь? — Ты, — произнёс Крам, и это слово прозвучало как приговор. — Малфой. Пособник Пожирателей. Тварь, которая ползала у ног Того-Кого-Нельзя-Называть. Он сделал шаг из воды на берег. Его ботинки хлюпали. Он не отпускал кинжал. — Оставь свои предрассудки при себе. Война кончилась, — попытался парировать Драко, но в его голосе проскользнула тревога. — Для тебя — может быть, — Крам приблизился. От него пахло озёрной водой, потом и чем-то горьким, электрическим: тёмной магией, — Для меня — нет. Она не кончится, пока я не получу обратно то, что у меня украли. А ты… ты просто стоишь на моем пути. Как и все они. — О чем ты, вообще? — Драко попытался звучать презрительно, но уже отступал. — Ты знаешь, — прошипел Крам, внезапно рванувшись вперёд и впиваясь свободной рукой в мантию Драко. — Ты все знаешь. Вы все знаете и делаете вид. Хороните пустые гробы. Лжёте сами себе. Но я не лгу! Я видел их ухмылки! Я знаю, что они прячут! Он повёл головой в сторону озера, и брызги с его волос полетели на лицо Драко. — Она там! И я заставлю их отдать её! А если ты попытаешься мне помешать… - Лезвие кинжала, холодное и неумолимое, прижалось к горлу Драко, - …я перережу тебе глотку и использую твою кровь для следующего ритуала. Для меня ты никто. Просто кровь на камнях. Понятно? Драко замер. Он видел в этих глазах не шантаж, а абсолютную правду. Виктор Крам был уничтожен и собран заново вокруг одной цели — мести. И он убил бы без тени сомнения. — Я… я не помешаю тебе, — с трудом выдавил Драко, чувствуя, как металл давит на его кожу. Крам пристально сканировал его взглядом несколько секунд, а затем с силой оттолкнул. — Иди прочь, мальчик-Малфой. Иди играть в свои богатые игрушки. И забудь, что видел здесь. Если ценишь свою жизнь. Драко, пошатываясь, отступил. Его руки дрожали. Не сказав больше ни слова, он развернулся и пошёл прочь, спиной чувствуя горящий взгляд. Он не оборачивался, пока не поднялся на склон. Только тогда он рискнул бросить взгляд назад. Крам уже вернулся к своему ритуалу. Он снова стоял на коленях в воде, одинокое тёмное пятно на фоне безразличной глади. Он что-то выкрикивал на своём языке, и его голос, полый отчаяния и ненависти, разносился над чёрной водой, не встречая ответа. И Драко понял. Его собственная одержимость была тихой, скрытой. А одержимость Крама была диким, всепожирающим пламенем, готовым сжечь и озеро, и его, и саму Гермиону, лишь бы доказать свою правоту. Путь к ней был заблокирован не только тайной озера, но и безумием того, кто когда-то хотел её спасти.