Глава 6: "День в Хогсмиде"

      Хогсмид был переполнен. Смех, крики, звон бокалов с маслом и запах пирогов с тыквой разносились по улицам, как весёлая зараза. Казалось, весь Хогвартс решил забыть — хотя бы на один день — о том, что мир после войны не такой, как раньше. Стены замка помнили битву. Озеро помнило Гермиону. А Хогсмид? Хогсмид просто хотел жить.

***

      Для Гарри Поттера этот смех звучал чуждо, как если бы он смотрел на всё сквозь толстое стекло. Он шёл рядом с Джинни, держа её за руку, но его пальцы были холодными, как будто он не чувствовал прикосновения. Он смотрел на неё, но его взгляд проходил сквозь неё, упирался в горизонт, в облака, в ту точку на небе, где, казалось, ещё висел запах дыма, пепла и магии, разорванной на части.       Джинни смеялась. Слишком громко. Слишком легко. Она смеялась, потому что не могла молчать. Молчание было опасным. Оно оставляло место для мыслей, а мысли были полны Гермионы. Гермионы, сидящей за столиком в «Трёх мётлах», с книгой на коленях и чашкой чая, который она так и не допила. Гермионы, которая смеялась над шутками Рона, которые, в сущности, были не смешными, но которые она поддерживала, потому что была его другом. Гермионы, которая смотрела на Гарри и говорила: «Ты не должен всё нести один». А он всё равно нёс. И теперь, когда её не было, он нёс и её часть тоже.       — Ты видел, как Невилл пытался купить карамель? — спросила Джинни, хлопнув Гарри по плечу. — Он думал, что она двигается!       Гарри кивнул. Он видел. Он всё видел. Но не слышал. Его уши были забиты тишиной, которая наступает после взрыва. После крика. После последнего вздоха. Он смотрел на Невилла, но видел не его. Видел Седрика, падающего на лужайке. Видел Люпина и Тонкс, лежащих рядом, как будто просто спят. Видел Фреда, чьё тело никто не мог поднять с пола. И видел Гермиону — не тело, нет. Он видел её пустое место. В библиотеке. В гостиной. В его воспоминаниях, где она всегда была рядом, всегда говорила, всегда была.       — Да, — сказал он. — Смешно.       — Ты не смеёшься, — заметила Джинни, и в её голосе не было обвинения. Была боль. Глубокая, старая, почти привычная.       — Я улыбаюсь, — ответил он, слабо изогнув губы. Это было не улыбкой. Это был жест. Мимика, которую он выучил, как заклинание, которое нужно произносить, чтобы другие не видели, что ты разваливаешься изнутри.       — Нет, — сказала она. — Ты не улыбаешься. Ты просто… не плачешь.       Он замолчал. Потому что она была права. Он не плакал. Он давно перестал. Слёзы — это роскошь, которую он не мог себе позволить. Потому что если он начнёт, он не остановится. Потому что плач — это не конец боли, а её начало. Это открытие шлюза, за которым накопилось всё: вина за Сириуса, за Дамблдора, за всех, кто умер, защищая его. За Гермиону, которую он не спас. За Рона, который теперь смотрит на него с такой же пустотой в глазах. За себя, который выжил, когда не должен был.       Они прошли мимо «Зонко», мимо «Трёх метёл», мимо кафе Мадам Паддифут, где влюбленные парочки пили чай и смеялись, как будто мир не заканчивался каждый день. Джинни хотела зайти. Она хотела нормальности. Она хотела быть счастливой. Хотела, чтобы он был счастлив. Хотела, чтобы он наконец посмотрел на неё, а не на призрак.       — Я не пойду туда, — сказал он, остановившись.       — Почему? — спросила она, хотя уже знала ответ.       — Я не могу просто сидеть и пить чай, как будто ничего не случилось. Как будто она просто… ушла в библиотеку. Как будто я не знаю, что её нет. Что её никогда не будет.       Джинни почувствовала, как внутри что-то сжимается. Не гнев. Не обиду. А страх. Страх, что она никогда не сможет занять это место. Что она — не альтернатива, а напоминание. Что каждый её смех, каждое прикосновение, каждый взгляд — это не любовь, а вызов, брошенный тени, которую невозможно победить.       — Я не хочу, чтобы ты забыл её, Гарри, — сказала она. — Я не хочу, чтобы ты вычеркнул её из своей жизни. Она была частью тебя. Частью нас. Но я… я не могу быть твоей болью. Я хочу быть с тобой. А не против твоего прошлого.       Он посмотрел на неё. Впервые за долгое время. Не сквозь неё. На неё. Он увидел её. Увидел не ту, кем она была на пятом курсе — дерзкая, уверенная, влюблённая в героя. Он увидел ту, кем она стала: сильную, но уставшую. Живую, но живущую в тени мёртвых. Он увидел, как под её глазами — тени. Как её руки, когда она нервничает, сжимаются в кулаки. Как она старается быть светом, но сама давно живёт в полумраке.       — Я не против тебя, — сказал он тихо. — Я просто… не знаю, как быть живым. Я не знаю, как дышать, когда каждый вдох напоминает мне, что я выжил, а она — нет. Я не знаю, как смеяться, когда каждый смех звучит как предательство. Я не знаю, как быть Гарри. Я знаю только, как быть Поттером. Героем. Выжившим. Мальчиком-который-выжил и который победил Волан-де-Морта. А кто такой Гарри? Я забыл.       Она взяла его за руку. Сильнее. Так, что он почувствовал тепло. Настоящее. Не магическое. Человеческое.       — Тогда попробуй, — сказала она. — Хоть сегодня. Не быть героем. Не быть спасителем. Не быть тем, кого все ждут. Просто будь… Гарри. Попробуй просто быть.       Он посмотрел на неё. Долго. И в его глазах, в глубине, где ещё недавно была только пустота, что-то дрогнуло. Что-то, что было похоже на надежду. На усталую, сломанную, но настоящую надежду.       — Я попробую, — прошептал он.       Они не пошли в «Мадам Паддифут». Это было бы слишком. Слишком рано. Но Джинни купила ему пирожок с тыквой. Он съел его. Молча. Но съел. И когда он проглотил последний кусок, он не сказал «спасибо». Он просто посмотрел на неё. И в этом взгляде было больше, чем в любом слове.       Она улыбнулась. На этот раз — не слишком громко. Не слишком легко. Просто — искренне.       А он вдруг подумал, что, может быть, быть живым — это не значит забыть. Может быть, это значит — попробовать. Хоть раз. Хоть сегодня.

***

      Рон и Лаванда сидели в «Трёх мётлах», за тем же столиком у окна, где когда-то Гарри, Гермиона и он сами пили чай, смеялись, спорили о будущем. С тех пор прошло три года. Мир изменился. А этот столик остался. Дерево потемнело от времени, на одной ножке — царапина, оставленная каблуком Парвати в ссоре с Дином. Рон смотрел на неё, не моргая. Он не видел стол. Он видел её — Гермиону, сидящую напротив, с книгой на коленях, с ручкой, зажатой между зубами, с этой привычкой прикусывать нижнюю губу, когда думает.       — Ты хорошо себя чувствуешь? — спросила Лаванда, кладя руку на его. Её пальцы были тёплыми, мягкими, но он не почувствовал этого. Он чувствовал только пустоту.       — Отлично, — сказал он, слишком громко, как будто пытался перекричать собственные мысли. — Просто отлично. Всё нормально. Никто не исчез. Никто не умер. Всё как обычно.       Лаванда вздрогнула. Её глаза на мгновение наполнились слезами, но она быстро моргнула, прогоняя их. Она уже привыкла. К его сарказму. К его взрывам. К тому, как он смотрит на неё, но не видит.       — Рон, не надо, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Не делай так.       — А что — не надо? — он обернулся к ней, и в его глазах вспыхнуло что-то дикое, отчаянное. — Ты думаешь, я не помню? Ты думаешь, я не вижу её каждый день? Её улыбку? Её глаза? Её голос, который говорил: «Рон, ты опять всё испортил!»?       Он схватил бокал, стукнул им о стол.       — Она смеялась. Всегда смеялась. Даже когда злилась. А теперь — тишина. Только тишина и этот чёртов бардак в моей голове.       Лаванда смотрела на него. Не с жалостью. Не с гневом. С болью. Глубокой, старой болью, которую она носила в себе уже так долго, что почти перестала замечать.       — Я не она, — сказала она тихо.       — Нет, — сказал он, и в его голосе не было злобы, только усталость, как у человека, который бежал слишком долго и понял, что дом сгорел. — Ты не она. Ты… ты просто… не она.       — Я знаю, — сказала Лаванда. — Я никогда не пыталась быть ею. Я не хочу быть её заменой. Я хочу быть собой. Она замолчала, потом добавила:       — Я хочу быть той, кто рядом. Кто не уходит. Кто терпит. Кто любит, даже когда ты говоришь такие вещи.       Рон посмотрел на неё. Впервые за долгое время. Он видел её — не как тень, не как ошибку, а как человека. Как Лаванду. С её пушистыми волосами, которые она всегда пытается уложить в хвост, но они всё равно выбиваются. С её улыбкой, которая появляется, когда она нервничает. С её привычкой кусать губу, когда он смотрит на неё слишком долго.       — Ты не понимаешь, — прошептал он. — Она была… как свет. Она была той, кто заставлял меня чувствовать себя умным. Даже когда я был идиотом.       Он сжал кулаки.       — А я… я был идиотом. Я бросил её. Я ушёл. Я оставил её одну.       Голос его дрогнул.       — И теперь я не могу остановиться. Я не могу просто… жить. Потому что каждый раз, когда я смотрю на тебя, я вижу, как ты не она. И это убивает меня.       Лаванда не ответила. Она просто смотрела на него. И в её глазах он увидел то, что не мог вынести — понимание.       — Ты пьёшь не потому что хочешь, — сказала она. — Ты пьёшь, потому что боишься. Боишься, что, если перестанешь, ты почувствуешь всё. Всю боль. Всю вину. Всё, что ты потерял.       Рон не отрицал.       — Да, — сказал он. — Я боюсь. Я боюсь, что, если я перестану пить, я не смогу встать с постели. Я не смогу смотреть в зеркало. Я не смогу… дышать.       — Тогда перестань, — сказала она. — Не ради меня. Не ради неё. Ради себя.       — Я не могу, — прошептал он. — Я уже не помню, как быть трезвым.       Лаванда взяла его руку. Сильнее.       — Тогда я буду рядом, пока ты вспомнишь.       Он посмотрел на неё. В его глазах мелькнуло что-то новое — не надежда, ещё нет. Но возможность.       — Ты терпишь меня, — сказал он. — Почему?       — Потому что я вижу тебя, — сказала она. — Не того, кем ты был. Не того, кем ты хочешь быть. А того, кем ты есть. И я всё ещё вижу в тебе того мальчика, который смеялся, когда я упала в лужу на первом курсе. Того, кто защищал меня от Пожирателей. Того, кто может снова смеяться.       Рон опустил глаза.       — Я не знаю, как.       — Начни с одного шага, — сказала она. — Скажи бармену: «Только чай. Без алкоголя».       Он посмотрел на бокал. Пиво было почти выпито. Он поднял руку, чтобы заказать ещё.       — Рон, — сказала Лаванда. — Пожалуйста.       Он замер. Потом медленно опустил руку.       — Чай, — сказал он бармену, не глядя. — Без сахара.       Браун улыбнулась. Не ярко. Не радостно. Тихо. Как будто это был первый луч света после долгой бури. Рон не улыбнулся в ответ, но и не отпустил её руку.

***

«Мы смотрим на других, будто они — наши зеркала. Но иногда отражение показывает не то, кого мы ожидаем, а кого мы боялись найти.»

— из дневника Панси Паркинсон

      Она нашла его в лавке «Зонко».       Он стоял у дальней стойки, в тени, где лежали самые странные шутки — шляпки, которые кусались за ухо, конфеты, превращающие язык в зелёный, фальшивые пауки, которые умели ползти по коже. Блейз держал в руках маленького игрушечного филина, той самой породы, которого Драко привёз из Косого переулка в первый курс. Он вертел его в пальцах, как будто вспоминал что-то, что не хотел вспоминать.       — Ты что, собираешься подарить его Драко? — спросила Паркинсон, подходя ближе.       Он вздрогнул.       — Ты меня напугала.       — А ты — слишком задумчивый для Слизерина.       Он усмехнулся, но в усмешке не было насмешки.       — А ты — слишком красивая для Хогсмида. Особенно в этот день.       — Что, слишком много счастья?       — Слишком много притворства.       Они замолчали. За их спинами дети смеялись, бегали, бросали друг в друга волшебные конфеты. Панси смотрела на Блейза. Он изменился. Не в одежде — та же чёрная мантия, та же небрежная прическа. Но в глазах — не лёд, как раньше. А усталость. Такая же, как у неё.       — Ты его видел? — спросила она.       — Кого?       — Драко.       — Он решил не идти в Хогсмид сегодня, остался в замке.       Слизеринка вздохнула. Она сжала в руке свою сумочку, будто пыталась удержать что-то, что ускользало.       — Он не разговаривает со мной. Не смотрит мне в глаза. Он будто… ушёл.       — Он не ушёл, — сказал Блейз тихо. — Он просто… смотрит в другую сторону.       — В какую?       Блейз не ответил. Он знал. Но не мог сказать.       Он знал, что Драко видит Грейнджер. Что она приходит к нему каждую ночь. Что он пишет о ней в дневнике, как о живой. Что он готов бросить всё ради того, чтобы спасти её. Но Паркинсон не знала. И мулат не был уверен, что она должна знать.       — Он переживает, — сказала Панси. — После войны, после всего… Он не такой, как раньше.       — А ты хочешь, чтобы он был?       Она посмотрела на него.       — Нет. Я не хочу, чтобы он был прежним. Я хочу, чтобы он был… собой. А сейчас он — не он.       — Может, он только становится собой? — предположил Блейз.       — А может, он теряется.       Они вышли из лавки. Ветер был резкий, с запахом дождя. Они пошли по улице. Молча. Но не неловко. Просто — вместе. Уже темнело. Внутри «Трёх мётел» было тепло, с запахом пива и корицы. Они сели в угол, где меньше народу.       — Ты зачем сюда пошла? — спросил Блейз, закуривая. — Тут полно гриффиндорцев. Ты же их ненавидишь.       — А ты? — парировала Панси, отхлёбывая глинтвейн. — Ты же сидишь со мной.       — Я сижу не с тобой. Я сижу от греха подальше от Драко, который сейчас, наверное, смотрит в озеро и разговаривает с призраками.       — А ты веришь в это? — спросила она, глядя на него.       — Нет. Но он верит. А он мой друг.       — Ты такой… неожиданный, — сказала Паркинсон, и в её голосе было что-то новое — не насмешка, а интерес.       — А ты — слишком красивая для Слизерина, — сказал Блейз, не отводя взгляда. — Это подозрительно.       — Ты тоже слишком умный, — усмехнулась она. — И слишком циничный. Это тоже подозрительно.       Они замолчали, не от неловкости, но от странного ощущения — что они, возможно, единственные, кто понимает друг друга.       — Ты помнишь, как мы были детьми? — спросила слизеринка, — Как ты говорил, что будешь жить в особняке и никогда не будешь работать?       — А ты говорила, что выйдешь замуж за Малфоя и станешь королевой Слизерина, — усмехнулся Блейз.       — Я была дурой.       — Я тоже.       Они посмотрели друг на друга. И впервые за долгое время — не как враги. Как двое, которые потеряли всё, кроме правды.       — Может, выпьем ещё? — спросил Блейз.       — Только если перестанешь курить, — едко сказала брюнетка.       — Только если перестанешь быть такой идеальной, — ответил он.       Она улыбнулась. Не ядовито. По-настоящему.       И в этот момент Блейз почувствовал, как что-то внутри него дрогнуло. Он знал, что должен рассказать ей о Грейнджер, что Драко видит её, и, возможно, сходит с ума. Что всё это — не просто ПТСР.       Но он не стал. Если это правда, то Драко должен рассказать сам, а если ложь — то зачем втягивать её в чужую боль?       Он допил пиво.       — Панси, — сказал он.       — Да?       — Ты когда-нибудь чувствовала, что кто-то смотрит на тебя, но ты не можешь понять — это сон или реальность?       — Да, — сказала она. — Каждую ночь, когда думаю о Драко.       — А если бы он смотрел на кого-то другого?       — Тогда я бы хотела, чтобы он был счастлив.       — Даже если это будет не с тобой?       — Особенно если это будет не со мной, Забини.       Он посмотрел на неё.       — Ты не такая, как я думал.       — А ты — лучше, чем казался.       Они не дотрагивались до друг друга, но между ними было что-то — тонкое, хрупкое, как нить. И впервые за долгое время Блейз почувствовал, что не один. Что, может быть, он тоже кого-то искал, просто не знал, что это — она.