Глава 9: "Тень у озера"

Воздух на берегу Чёрного озера был не просто холодным; он был плотным, тяжелым, словно пропитанным свинцовой пылью веков. Четверо слизеринцев стояли в тесном кругу, их тени, отброшенные единственной пульсирующей свечой, плясали на мокрых камнях длинными, искаженными силуэтами. Ритуал был простым — усиление, призыв, попытка пробить брешь в тонкой ткани между мирами, — но от этого он не становился менее опасным. Каждый из них понимал, что играет с силами, природу которых они не могли до конца постичь. Драко Малфой стоял во главе круга, его лицо было бледным и напряженным, будто высеченным из мрамора. Пальцы, сжимавшие магический фокус — отполированный чёрный обсидиан, — были белыми в суставах. В его глазах горела не мальчишеская отвага, а лихорадочная, почти отчаянная решимость взрослого мужчины, дошедшего до края. Каждый удар его сердца отдавался в висках мольбой: «Явись. Просто явись. Дай мне знать, что это не безумие.» Он боялся не ритуала, а его провала — тишины, которая подтвердила бы, что все его видения были лишь плодом травмированного сознания. Блейз Забини, стоявший справа, выполнял движения с привычной, почти ленивой точностью, но его обычная маска скучающего цинизма была сегодня тревожно натянутой. Он ловил себя на том, что следит не за магическими линиями, а за Панси, за мельчайшим подрагиванием её руки. Его участие было рациональным выбором — долг перед другом, интерес к сложной задаче, — но теперь, в гнетущей тишине у древних вод, рациональность трещала по швам. Он чувствовал себя голым и уязвимым перед лицом чего-то бесконечно старшего и могущественнее его самого, и ему это яростно не нравилось. Панси Паркинсон, напротив, была воплощением собранности. Каждое движение её палочки было выверено, каждое слово заклинания произнесено с хрустальной чёткостью. Она ухватилась за ритуал как за якорь, за возможность делать что-то, а не просто быть пассивной наблюдательницей чужой одержимости. Но под этой идеальной оболочкой клокотал страх — не сверхъестественный, а совершенно человеческий. Страх за Драко, чья одержимость грозила сжечь его изнутри. Страх за Блейза, чью спину она чувствовала за своей спиной. И тихий, постыдный страх, что они вот-вот узреют нечто, что навсегда сломает их представление о мире, в котором они выросли. Теодор Нотт молчал. Он был мозгом операции, его холодный, аналитический ум вычислял потоки энергии, корректируя их едва заметными движениями пальцев. Для него это был величайший эксперимент, возможность прикоснуться к непознанному, к магии, не вписывающейся в учебники. Но даже его ледяное любопытство дало трещину, когда свеча погасла не от ветра, а словно её задули изнутри, и тишина на берегу стала абсолютной, густой, давящей на барабанные перепонки. И тогда вода зашевелилась. Но не так, как прежде. Не всплыла Гермиона. Вместо неё из чёрной глади медленно поднялась другая. Её силуэт был смутным, будто сотканным из самой воды, тумана и лунного света. Длинные, спутанные волосы, больше похожие на водоросли, обрамляли лицо, на котором время и глубина оставили свои безжалостные отметины. Это была Морвена. Она не плавала, а стояла на воде, и её глаза, огромные и совершенно чёрные, без белка, смотрели на них без осуждения, без интереса — с холодной, всевидящей безмятежностью вечности. Рот её не шевелился, но голос прозвучал у каждого внутри черепа, обходя уши, врезаясь прямо в сознание. Он был не единым звуком, а множеством — шëпотом сотен голосов, слившихся в странную, мелодичную и одновременно пугающую полифонию. Звучало так, будто само озеро заговорило с ними.

~Вы зовёте ту, что была. Но слышите лишь эхо. Вы стучитесь в дверь, не зная, что скрывает дом.~

Драко ахнул, сделав шаг вперёд. «Где она? Что ты с ней сделала?»

~Она цела. Она… оберегаема. Вы думаете, это существо? Озеро? Река? ~

Голос-хор звучал почти печально.

~Вы мыслите слишком малыми категориями. Это не «оно». Это Место.~

Тео замер, его аналитический ум лихорадочно работал, пытаясь обработать информацию, поступающую прямо в его сознаствие. «Место силы», — прошептал он, и его собственный голос показался ему жалким и ничтожным после того, как внутри него звучал океан.

~Силы. Памяти.~

Голос Морвены отозвался ему, будто уловив его мысль.

~Каждая капля, что коснулась этой воды, оставила здесь свой след. Слёза ребёнка, пролитая на этом берегу тысячу лет назад. Кровь воина, павшего в битве. Последний вздох утопающего. Первый поцелуй влюблённых.~

Внутри их разумов вспыхнули образы — нечёткие, быстрые, как вспышки молнии. Они увидели лица людей в странных одеждах, услышали обрывки речи на забытых языках, почувствовали восторг, ужас, любовь и отчаяние — мириады эмоций, навеки вплетённые в ткань этого места.

~Альвейн не мыслит, как вы. Он не помнит, как вы. Он — есть всё это одновременно. Вечный, живой архив. Хаос, что вы называете разумом, — это просто голоса, что он хранит. Шёпот ушедших миров. И он ревнив. Он не отпускает то, что считает своим. Ваша девушка… её воля, её ум, её яркая, жгучая магия… он вкусил их. И он не намерен отказываться от такого сокровища.~

Панси почувствовала, как по спине бегут мурашки. Это было не колдовство в привычном понимании. Это было нечто гораздо более древнее и фундаментальное. Они стояли не на берегу озера, а на пороге гигантской, дышащей библиотеки, хранящей не книги, а сами души, и их тихий ритуал показался ей вдруг детской и дерзкой игрой. Блейз сглотнул, впервые за долгое время чувствуя не интеллектуальный интерес, а животный, первобытный ужас. Он понимал теперь, против чего они ополчились. Не против монстра, а против самой Истории, против Времени, воплощённого в воде. Драко же смотрел на Морвену, и его охватила не ярость, а леденящее душу отчаяние. Как можно бороться с этим? Как можно вырвать её из объятий целой вселенной, из клубка тысяч голосов, которые теперь звучали и в его голове? Его надежда, такая хрупкая и яркая, начала тонуть под тяжестью этого откровения, под осознанием истинного масштаба того, с чем он столкнулся. Он пришёл вызвать дух, как он думал, а столкнулся с богом.

***

Вода была ледяной, но Драко этого почти не почувствовал. Всё его существо было сжато в тугой, болезненный комок ожидания. Он сделал шаг, потом ещё один, и вода обняла его брюки, цепко тянула вниз, к илистому дну. Он видел лишь смутный силуэт, бледное пятно лица в темноте, и этот образ гнал его вперёд, заглушая голос разума, который кричал о безумии происходящего. Грэйнджер. В пруду. Его руки дрожали, когда он протянул их вперёд, и в этот миг он перестал быть Малфоем, наследником древнего рода, слизеринцем, врагом. Он был просто существом, тянущимся к другому существу, попавшему в беду. Его пальцы наткнулись на нечто твёрдое и холодное — её запястье, скованное цепью. И в тот же миг мир взорвался. Это был не свет и не звук. Это был чистый, ничем не разбавленный шок, пронзивший его насквозь, от кончиков пальцев до самого позвоночника. Невыносимая боль отзывалась в каждом нерве, но это была не физическая боль. Это было столкновение двух вселенных, двух абсолютно чужих друг другу душ, насильственно и мгновенно распахнутых навстречу. Перед его внутренним взором пронеслись образы, быстрые, как вспышки молнии, но невероятно яркие. Он увидел девочку с густыми каштановыми волосами, сидящую одна на скамейке в углу библиотеки; её плечи были напряжены под тяжестью десятков устремлённых на неё взглядов, полных насмешки и неприязни. Он почувствовал острое, как лезвие бритвы, уколо одиночества, которое она носит в себе всегда, даже среди друзей; постоянное, глухое эхо чужого голоса: «Грязнокровка». Он увидел, как она плачет в одиночестве в кабинке туалета, закусив кулак, чтобы никто не услышал, а потом смывает следы слёз и снова надевает маску умнейшей ведьмы своего поколения, маску, за которой скрывалась пронзительная, ранимая душа, жаждущая простого человеческого принятия. Это одиночество было таким огромным, таким знакомым, что у него перехватило дыхание. И в то же время он чувствовал, как в неё врывается его собственная боль. Он знал, что она видит его: мальчика в мантии Слизерина, стоящего на коленях в пыльном особняке и смотрящего на потухшие глаза человека на полу; он чувствовал, как по её душе расползается ледяная горечь его страха и стыда. Она видела его отца, склонившего голову перед Тёмным Лордом, и его собственную дрожь, которую он тщательно скрывал под маской высокомерия. Она ощутила всю тяжесть клейма Пожирателей смерти на его коже, всю гнетущую тяжесть выбора, которого у него на самом деле не было. Она видела, как он ночами ворочается в постели, зажмурившись, пытаясь стереть из памяти крики и звуки заклинаний. Его вина, отравляющая, всепоглощающая, вливалась в неё, как яд. Этот безумный, болезненный обмен длился всего одно единственное сердцебиение, но его было достаточно, чтобы стереть всё. Все годы вражды, все оскорбления, все предубеждения — всё это сгорело в очищающем пламени этой raw, неприкрытой истины. Они были абсолютно наги друг перед другом, лишённые всех защит, и в этой наготе не осталось места для недоверия. Оно было просто невозможным, смехотворным, как пытаться снова натянуть грязную, рваную одежду на чистое тело. И когда физический контакт прервался, ментальный — остался. Тончайшая, едва ощутимая нить, натянутая между их сознанием. Она дрожала, как паутина в ветреный день, но не рвалась. Это было ново, странно и пугающе интимно. Драко не думал, он просто чувствовал, существовал в этом контакте, пытаясь стабилизировать его, сделать его прочнее, якорём в бушующем море хаоса и боли, что была её состоянием. И сквозь эту хрупкую связь, прежде чем тьма снова поглотила её полностью, к нему прорвалось одно-единственное слово, облечённое не в звук, а в чистое чувство тревоги, паники, предостережения: «Опасно…» Он замер, всё ещё держа её холодную руку в своей, пытаясь осознать и этот контакт, и это предупреждение. Поведение других слизеринцев в этот момент было картиной замешательства, тревоги и холодной расчетливости. Блейз Забини отступил на шаг назад, его обычно томное, безразличное выражение лица сменилось настороженностью хищника, учуявшего незнакомую угрозу. Его рука инстинктивно потянулась к палочке, но он не выхватил её. Он наблюдал за Драко и Грейнджер не как за одноклассниками, переживающими странный момент, а как за аномалией. Его ум, острый и циничный, сразу же отбросил романтические предположения — это была магия, но какая-то дикая, неконтролируемая, первобытная. Он видел, как бледнеет Малфой, как вздрагивает Грейнджер, и его первым побуждением было не помочь, а оценить риск. Он бросил быстрый взгляд на вход в пещеру, вычисляя пути отступления, его тело напряглось, готовое либо атаковать неизвестную угрозу, либо исчезнуть. Он был солдатом, застигнутым врасплох на вражеской территории. Теодор Нотт замер, в его глазах отразился не страх, а жгучий, ненасытный интерес. В отличие от Блейза, он не думал об опасности; его пытливый, почти одержимый тёмными искусствами ум был загипнотизирован самим феноменом. Он видел вспышку энергии, почувствовал исходящую от пары волну магии, и его всё остальное перестало интересовать. Он впился в них взглядом, пытаясь расшифровать, понять, каким заклинанием или природным явлением это было вызвано. Его вина, его одиночество, их многолетняя вражда — всё это было неважно. Важен был сам факт: между чистнокровным принцем Слизерина и грязнокровкой гриффиндорки произошёл необъяснимый ментальный обмен. Для Тео это была не трагедия и не трогательный момент, а невероятная магическая загадка, которую он отчаянно жаждал изучить. Панси Parkinson не дышала. Она замерла на берегу, её пальцы судорожно впились в собственную мантию, сминая дорогую ткань. Всё её существо было напряжено, как струна. Она видела, как Драко вошёл в воду — этот её глупый, храбрый, отчаянный Драко, который внезапно перестал слушать голос рассудка, ведомый чем-то, чего она не могла понять. Она наблюдала, как его рука коснулась Грейнджер, и тогда… тогда что-то случилось. Они не двигались, не издавали звуков, но воздух вокруг них зарядился странной, вибрирующей энергией. Казалось, сама атмосфера сгустилась и заколебалась, как воздух над раскалённым асфальтом. Сердце Панси сделало кульбит. Это была магия, но не та, которую преподавали в Хогвартсе. Это было что-то древнее, глубинное, лишённое всякой логики и контроля. И это было чудовищно опасно. Она знала Драко лучше, чем кто-либо другой — знала все его слабости, всю ту хрупкость, что он так тщательно скрывал под маской цинизма. И она видела, как его лицо исказилось от немой агонии, от чужих воспоминаний, которые стали его собственными. Ей хотелось крикнуть, схватить его и оттащить прочь, вырвать из этого опасного контакта, который мог сжечь ему разум. «Отойди, глупец!» - кричало всё внутри неё. — «Она же гря… Она же Грейнджер! Она не стоит этого!». Но она не могла пошевелиться. Её охватил леденящий ужас — не перед тёмной магией, а перед тем выражением на лице Драко, которое сменило гримасу боли. Это было… понимание. Облегчение. Признание. Нечто, чего она никогда не видела в нём прежде, когда он смотрел на кого-то, кроме себя. И этот взгляд был страшнее любого проклятья. Потому что он означал, что он уже потерян для неё, для их общего мира, для всего, что было знакомо и безопасно. Она беспомощно сжала кулаки, чувствуя, как её собственное сердце бешено колотится в груди, залитой холодной волной страха за того единственного человека, которого она по-настоящему считала своим другом.

***

Ментальная нить, тончайшая и хрупкая, только что протянувшаяся между ними, оборвалась с такой резкостью, что Драко физически отшатнулся, будто получив внезапный толчок в грудь. Ледяная вода обожгла его с новой силой, вернув ощущение реальности, которая в ту секунду казалась чуждой и грубой. В глазах Гермионы, широко распахнутых и всё ещё полных отзвуками пережитого шока, мелькнуло то же самое — щемящее чувство потери, внезапной пронзительной пустоты там, где только что пульсировало живое, трепетное понимание. Они оба инстинктивно, почти синхронно, повернули головы к источнику угрозы, к тому, что ворвалось в их хрупкий, только что рождённый мир. На берегу, в нескольких ярдах от них, неподвижно, как изваяние, стоял Виктор Крам. Он не кричал, не метал молний, не производил ни единого угрожающего движения. Он просто стоял, и в этой его неподвижности была леденящая душу сила. Его могучая фигура, обычно кажущаяся немного неуклюжей, сейчас была собрана, напряжена, как у хищника перед прыжком. Мокрые пряди тёмных волн слипались на его лбу, а глаза… Его глаза были устремлены на Драко, и в них не было ни вопроса, ни удивления. Там бушевала холодная, безмолвная ярость, смешанная с внезапным и беспощадным осознанием. Он видел. Видел не просто спасателя и жертву. Он видел то, что невозможно было скрыть — энергетический всплеск, ауру невероятной близости, окутавшую их обоих. Он видел, как рука Малфоя касается её кожи, и не как чуждая, а как… своя. И в его восприятии всё перевернулось в одно мгновение. Драко перестал быть случайным свидетелем, помехой, которую можно отбросить в сторону. Он стал конкурентом. Посягателем. Тем, кто осмелился коснуться его цели, его права. Его Гермионы. Примитивная, собственническая ярость, гораздо более древняя и сильная, чем рыцарское желание спасти, затопила его сознание. Цель сместилась, сузилась, сфокусировалась до кристально чёткой и уродливой формы: не спасти её вообще, а не дать никому другому. Никогда. Спасти, чтобы владеть. Защитить, чтобы запереть. Это была уже не любовь, а одержимость, отравленная ядом ревности, которая пылала в его взгляде, обращённом на бледное, искажённое болью лицо Малфоя. Панси, прижавшаяся к скале в тени, затаившая дыхание, поняла это раньше всех. Её острый, воспитанный в интригах Слизерина ум мгновенно прочитал сцену. Она видела, как взгляд Крама скользнул с Драко на Гермиону и обратно, и в нём не осталось ничего, кроме тёмного, ревнивого безумия. Её собственная тревога за друга превратилась в чистый, неразбавленный ужас. Она инстинктивно сделала движение, возможно, чтобы броситься вперёд, крикнуть предостережение, но было поздно. Её лёгкое, почти незаметное движение не ускользнуло от замечания Крама. Его взгляд, тяжёлый и подозрительный, метнулся в её сторону. Панси замерла, пытаясь раствориться в камне, но было поздно. Он не стал тратить время на заклинание. Рука его метнулась к поясу, и следующий миг был наполнен коротким, тупым звуком рассекаемого воздуха. Кинжал, короткий, с искривлённым лезвием, блеснул в тусклом свете и вонзился Панси в плечо. Она не закричала. Лишь издала короткий, сдавленный выдох, больше похожий на стон, и прижала ладонь к горячей, внезапно вспыхнувшей боли. Тёплая кровь сразу же просочилась сквозь ткань мантии, и мир на секунду поплыл перед глазами. Это была не смертельная рана, но болезненная и унизительная — метка, предупреждение, демонстрация силы. Он даже не счёл её достойной серьёзной угрозы. Просто убрал с дороги. Крам даже не удостоил её дальнейшим вниманием. Его взгляд вернулся к двум фигурам в воде, застывшим в ожидании. Он медленно, почти театрально, обвёл их обоих своим тяжёлым, обещающим взглядом. В его молчании была куда большая угроза, чем в любых криках. «Я ещё вернусь», — прозвучал его низкий, хриплый голос, намеренно спокойный, но налитый такой неумолимой решимостью, что от этих слов по коже побежали мурашки. Это была не констатация факта. Это была клятва. Обет, данный самому себе и им обоим. Он не стал ждать ответа. Развернулся и тяжелыми, уверенными шагами скрылся в темноте туннеля, оставив после себя давящую тишину, звон в ушах, запах крови и леденящее предчувствие неминуемого возвращения. Возвращения уже не спасителя, а охотника.

***

Боль была острой, жгучей и до неприятного конкретной. Она пронзала плечо, заставляя каждый нерв трепетано кричать, и с каждой пульсацией крови, сочившейся сквозь разорванную ткань, Панси Паркинсон осознавала всю глубину своего ужаса. Это был не страх перед физической травмой — её можно было перевязать, вылечить, заглушить зельем. Это был страх экзистенциальный, парализующий. Мир, такой чёткий, предсказуемый и удобный, где у каждого было своё место, а угрозы имели имена и лица врагов, рухнул в одно мгновение. Его место занял хаос, где на тебя мог броситься всемирно известный квидич-герой, где лучшая подруга висела на волоске от смерти, а самый близкий друг вдруг смотрел на врага с пониманием. Она дрожала, прижимая ладонь к ране, и её пальцы стали липкими и тёплыми от крови. Слёзы выступили на глазах — не от боли, а от беспомощности и этого леденящего ощущения полной потери контроля. Всё, во что она верила, все правила игры, оказались иллюзией. И тогда рядом возник он. Блейз Забини. Он не бросился к ней с суетливыми восклицаниями, не пытался обнять или причитать. Он просто опустился на корточки рядом, его тёмные, невыразительные глаза холодно оценили ситуацию: рана, паника, шок. Его присутствие было не утешительным, а… стабильным. Как скала в бушующем море безумия. Он достал из кармана аккуратно свернутый шёлковый платок — тёмно-зелёный, без единой вышивки, — и молча протянул ей. Жест был лишён сантиментов, чисто утилитарный. — Дай-ка, — его голос был ровным, почти монотонным, без тени паники. Он аккуратно отодвинул её дрожащую руку и прижал платок к ране, exerting firm pressure. Панси вздрогнула от нового приступа боли, но его уверенность, его полное отсутствие суеты действовали на неё как успокоительное. Он не смотрел на неё с жалостью, а смотрел на проблему, которую нужно решить. — Всё идёт к чёрту, Паркинсон, — констатировал он с убийственной, почти восхитительной прямотой, глядя куда-то поверх её головы в темноту пещеры, куда скрылся Крам, — Полным, окончательным и бесповоротным ходом. В его словах не было ни страха, ни паники, лишь холодное, чистое принятие факта. Он не пытался приукрасить или обнадёжить. И в этой чудовищной честности была странная, извращённая правда, которая цепляла за живое куда сильнее, чем любые слащавые утешения. Он перевёл на неё свой тяжёлый взгляд, и в глубине его карих глаз мелькнула едва уловимая искра чего-то, что у другого человека можно было бы с натяжкой назвать чёрным юмором. — Но, по крайней мере, — добавил он, и уголок его рта дёрнулся в подобии улыбки, — мы будем умирать со стилем. В самых дорогих мантиях и с полным осознанием абсурдности происходящего. И это сработало. Его циничный, безжалостный прагматизм стал якорем. Он не отрицал её страх — он признавал его, возводил в абсолют и тем самым лишал его власти. Если всё действительно летит в тартарары, то остаётся лишь одно — сохранять лицо. А это она умела. Её дрожь поутихла, дыхание выровнялось. Она кивнула, сжимая платок, который он всё ещё прижимал к её ране. Он был прав. Это был ад, но они, слизеринцы, встретят его с должным достоинством. Тем временем Теодор Нотт, до этого молча наблюдавший за всей сценой с характерной для него отстранённостью учёного, рассматривающего интересный эксперимент, пришёл к своему решению. Его тонкие пальцы нервно перебирали складки мантии, но в глазах горел не страх, а холодный, цепкий интерес. Хаос хаосом, но здесь была тайна. Загадка. И он ненавидел неразгаданные загадки. — Завтра, — тихо, но чётко произнёс он, обращаясь скорее к самому себе, чем к другим, — с первым же звонком я иду в библиотеку. В Запретную секцию, если понадобится. Этот Альвейн… он ключ. Я узнаю, что это, почему он здесь и что ему нужно от Грейнджер. Это был не порыв, а план. Единственная понятная ему форма действия в этом безумии — знание. Драко, тем временем, наконец выбрался на берег, с него струилась ледяная вода, а на лице застыла сложная гримаса вины, стыда и растерянности. Он подошёл к Панси, его шаги были неуверенными. Он смотрел на кровь, проступающую на зелёном шёлке, и его собственное, недавно исцелённое тело сжалось от воспоминания о боли, перенесённой от пыток Лорда. — Панси…– его голос сорвался, он звучал хрипло и непривычно тихо, — Прости. Это я… я виноват, что он тебя увидел. Он не оправдывался, не перекладывал вину. Он просто констатировал, и в этом простом признании была вся тяжесть ответственности, которая вдруг обрушилась на него. Он видел её испуг, её кровь, и понимал, что это цена. Цена того мига понимания с Грейнджер. Цена его выбора. И он был готов её платить. Извинение Драко повисло в воздухе, хрупкое и непривычно искреннее. Оно было похоже на трещину в отполированном до блеска фасаде, и Панси сквозь туман боли и шума в ушах уловила его с поразительной ясностью. Сначала её охватила новая, едкая волна ярости. «Виноват? Виноват?» — пронеслось в сознании, горячее и колкое. Да, конечно, виноват! Это он, с его внезапным, необъяснимым порывом, вверг их всех в этот хаос. Это его протянутая рука к Грейнджер привлекла внимание Крама, это его новообретённая, жалкая связь с этой девчонкой заставила его забыть об осторожности, о ней, о них всех! Ей захотелось закричать, швырнуть ему в лицо его же извинение, выплеснуть весь свой страх и боль в словах, отточенных и ядовитых, как кинжал. Она так и сделала бы ещё вчера. Но она не закричала. Она подняла на него взгляд. Вода стекала с его светлых волн, он был бледен, помят и выглядел невероятно молодо и… потерянно. Он стоял перед ней не высокомерным наследником Малфоев, не циничным задирой, а просто мальчиком, который совершил ошибку и видел её кровавые последствия на плече у лучшей подруги. Он брал вину на себя. Полностью. Без намёка на обычное для него саркастическое оправдание. И этот вид — этот неприкрытый стыд — погасил её гнев в зародыше. Он был искренен. По-настоящему. А с искренностью в их мире умели обращаться хуже всего. Её губы, уже готовые изрыгнуть ядовитые слова, дрогнули и сомкнулись. Она отвела взгляд, уставившись на тёмное пятно на платке Забини, чувствуя, как жар стыда за собственные только что пронесшиеся в голове мысли приливает к щекам. Она была зла на него, да. Но он был её глупым, самонадеянным, идиотским другом. И он стоял перед ней, мокрый и виноватый, а извне им всем грозила куда большая опасность, чем его внезапные просветления. Она сделала короткий, резкий выдох, больше похожий на всхлип, но тут же взяла себя в руки. — Заткнись, Драко, — выдохнула она, и её голос прозвучал хрипло, но без прежней злобы. В нём была усталость. Усталость от всего этого безумия. — Ты виноват, что он псих? Или что я оказалась недостаточно быстрой? Она не простила его. Не отпустила его вину. Но она… перераспределила её. Сняла с него часть этого давящего груза, потому что в этом и заключалась их странная, изуродованная условностями дружба — быть на одной стороне, даже когда один из них совершал глупость. Она потянулась нераненой рукой и с силой шлёпнула его по мокрому рукаву, больше для вымещения эмоций в шутку, чем чтобы сделать больно. — В следующий раз, когда решишь устроить сеанс ментального единения с гриффиндорской зазнайкой, — процедила она, уже с привычной едкой ноткой, — предупреди заранее. Я надену что-нибудь менее ценное для кинжалов.