Глава 10: "Ночь и дневники"

Комната в башне Гриффиндора тонула в густых, бархатных сумерках, нарушаемых лишь неровным светом луны, пробивавшимся сквозь стрельчатое окно. Воздух был тяжёл и спёрт, пах сном и пылью старых книг. Рон Уизли вырвался из сна не плавно, а резко, с надрывным, сухим всхлипом, будто его вырвали из утробы иного, ледяного мира. Он сел на кровати, сердце колотилось где-то в висках, в горле, бешено и беспомощно, выстукивая код Морзе, состоящий из чистого ужаса. Ладони были влажными, вцепились в мокрые от поста простыни, а перед глазами всё ещё стоял тот образ: пузыри, бесконечно тянущиеся к чёрной поверхности воды, бледное, искажённое паникой лицо Гермионы, её глаза, полные непонимания и упрёка, и его собственное тело, парализованное, одеревеневшее, абсолютно бесполезное. Он не просто видел сон; он заново проживал самый страшный провал своей жизни, чувствуя, как ледяная вода заполняет его собственные лёгкие. Рядом с ним немедленно, почти рефлекторно, шевельнулась Лаванда Браун. Не с испугом или растерянностью, а с глубокой, почти материнской привычкой. Её движение было выверенным, отточенным множеством таких же ночей. — Снова тот сон? — прошептала она, и её голос был низким, хриплым от сна, но абсолютно ясным. Её рука, тёплая и удивительно тяжёлая, легла на его вздымающуюся, потную грудь. Ладонь её была мягкой, но давление — твёрдым, якорным, прижимающим его к реальности, к упругости матраса, к фактуре простыни под ним. — Я здесь. Ты здесь. Всё в порядке. Это просто сон, — заговорила она тихо, монотонно, её слова были не столько смыслом, сколько ритмом, заклинанием, предназначенным не для ушей, а для измученных нервов. Она была его берегом, единственной точкой опоры в мире, который после войны превратился для Рона в зыбкую, ненадёжную трясину, где каждый шаг грозил провалом в прошлое. Он задыхался, не от воды, а от чувства вины. Она давила на грудь тяжелее, чем вся вода в Чёрном озере. Вина за то, что он замер тогда, вина за то, что он был жив, а Гермиона — там, в неизвестности, вина за то, что его лучший друг нёс на себе всё бремя, а он мог позволить себе роскошь кошмаров. Эта вина заставляла его цепляться за Лаванду с отчаянной, ненасытной силой утопающего, который хватается не за спасательный круг, а за единственную соломинку в поле зрения. Она же, в свою очередь, смотрела на его боль не как на слабость, а как на призыв. Она любила его всей силой своей пылкой натуры, видя в каждой его трещине место, куда можно влить свою любовь, как целебный бальзам. Она пыталась залатать его собой, стать живым щитом между ним и его демонами. Её пальцы медленно, почти гипнотически, стали водить по его груди, смахивая капли пота, ощущая бешеный стук его сердца. Потом её губы нашли его плечо, ключицу — не поцелуй, а скорее утверждение присутствия, тёплое, влажное прикосновение жизни против холода его кошмара. Он вздрогнул, но не отстранился. Его собственная рука накрыла её руку на своей груди, сжав её с такой силой, что, должно быть, было больно, но Лаванда лишь издала тихий, ободряющий звук. Их секс в эту ночь не имел ничего общего со страстью или взаимным влечением. Для Рона это была слепая, животная потребность — убедиться, что он жив. Что его тело принадлежит ему, что оно может чувствовать не только леденящий ужас паралича, но и тепло чужой кожи, боль в мышцах, учащённое дыхание. Это была попытка крикнуть своему подсознанию, что он здесь, в настоящем, что он может действовать, двигаться, что-то чувствовать. Он был резок, почти груб, его движения диктовались не желанием, а отчаянной нуждой. Для Лаванды это была жертва и служение. Она принимала его, обволакивала его, стараясь своим телом, своими ласками, своими шёпотами создать вокруг него кокон, непроницаемый для кошмаров. Она пыталась проникнуть в самую суть его боли через физическую близость, залить её теплом, накрыть его собой, как одеялом, чтобы он забыл. Она отдавала себя, чтобы он на мгновение перестал быть Роном Уизли, который не спас Гермиону Грейнджер, а стал просто мужчиной, который чувствует. В темноте, под приглушённые звуки их дыхания, они искали спасения не друг в друге, а каждый — в своём собственном, отчаянном бегстве от реальности, которая для одного была слишком мучительна, а для другой — слишком хрупка.

***

(Из дневника Лаванды Браун)

…он опять кричал во сне. Так тихо, будто кто-то душит его изнутри. Мне так больно это видеть. Я держала его, чувствовала, как бьётся его сердце — такое быстрое, испуганное, как у пойманной птички. Он весь был мокрый от ужаса. Иногда мне кажется, что он даже не со мной, а где-то там, в том кошмаре, на том озере. И я пытаюсь до него докричаться, дотронуться, вернуть его мне. Сегодня ночью… это было нужно ему. Не мне. Ему нужно было убедиться, что он жив. И я дала ему это. Я стала его якорем. Я стала тем, что не даёт ему утонуть в его же памяти. Он так цеплялся за меня… будто я единственное, что осталось от реальности. И это одновременно и страшно, и… прекрасно. Потому что это значит, что он нуждается во мне. По-настоящему. Не потому что я красивая или весёлая, а потому что я его спасательный круг. Я буду этим кругом. Я буду держать его на плаву, даже если мои собственные руки онемеют от усталости. Я люблю его. И я не позволю его кошмарам забрать его у себя.

***

Гостиная Слизерина погрузилась в глубокую, почти осязаемую тишину, нарушаемую лишь гипнотическим потрескиванием поленьев в громадном камине. Пламя отбрасывало длинные, пляшущие тени на стены, украшенные гобеленами с холодной, сдержанной эстетикой. В этом подземном царстве царил покой, но не умиротворённый, а напряжённый, выжидающий — словно сама комната затаила дыхание. В двух массивных кожаных креслах, стоящих друг напротив друга у самого огня, расположились Блейз Забини и Панси Паркинсон. Панси сидела, подобрав под себя ноги, её изящные пальцы рассеянно теребили складку на плече халата, под которым угадывалась свежая повязка. Блейз, развалившись с привычной небрежной грацией, достал из внутреннего кармана мантии неброскую, но явно дорогую серебряную фляжку с фамильным гербом Забини. — От скуки и тяжких раздумий, — произнёс он своим ровным, чуть насмешливым баритоном, не глядя на неё, и протянул фляжку. Жест был лишён панибратства, скорее — ритуал, предложение разделить бремя. Панси молча приняла её. Жидкость внутри была тёплой от его тела и обожгла горло выдержанным, сложным жаром. Она кашлянула, чувствуя, как по жилам разливается приятная тяжесть. «Твои предки явно знали толк в том, чтобы запивать крах империи», — хрипло заметила она, возвращая фляжку. Уголок его рта дрогнул. — Искусство потерять всё с достоинством — единственное, что они нам и оставили, Панс. Разговор тек лениво, с долгими, задумчивыми паузами. Они не касались боли, страха или Грейнджер. Их слова, осторожные и взвешенные, как ходы в шахматах, кружили вокруг будущего. Вернее, вокруг того, что от него осталось. — Отец пишет, что новое хобби высшего общества — выискить в тебе бывшую Пожирательницу, — сказала Панси, глядя на огонь. В её голосе не было жалости, лишь холодная констатация, — Говорит, главная валюта теперь — неприметность. И долги. Очень, очень большие долги. Блейз медленно вертел фляжку в руках, наблюдая, как огонь играет на серебре. — Похоже, наш эксклюзивный клуб аристократов-изгоев официально открыт для членства. Только вот привилегии, я боюсь, сильно урезали. Она фыркнула, но беззлобно. — Величайшая трагедия со времён падения Тёмного Лорда — закрытие салона красоты моей матери. Мир действительно сошёл с ума. И вот тогда они обнаружили это. Не сговариваясь, не подыскивая слова. Их взгляды встретились поверх пламени, и в них вспыхнуло нечто новое — не просто понимание, а узнавание. Они видели ситуацию абсолютно одинаково. Их мир рухнул. Но они не были его плачущими наследниками, разгребающими пепелище. Они были игроками, которые обнаружили, что правила игры изменились прямо посреди партии. И теперь нужно было не рвать на себе волосы, а с холодной, почти циничной ясностью вычислять новые правила, искать лазейки, переоценивать активы и пассивы. Трагедия — это для тех, кто верил в незыблемость устоев. Они же были слизеринцами. Для них это была просто новая, головокружительно сложная игра. И в этой игре они внезапно осознали себя командой. — Знаешь, что самое смешное? — Блейз отпил из фляги и снова протянул её Панси. Его глаза блестели в огне не от алкоголя, а от странного, нового азарта, — Все они, эти победители, думают, что мы сломлены. Что мы рыдаем в подушку и молимся о прощении. Панси приняла фляжку, и её пальцы на мгновение задержались на его. Кожа была тёплой. — Глупцы, — прошептала она, и в её голосе впервые зазвучала не язвительность, а нечто вроде гордой уязвимости, — Они не понимают. Мы не теряем. Мы… перезагружаемся. Он смотрел на неё, и его обычная маска отстранённости дала трещину. Он видел не избалованную девчонку Паркинсон, а умную, жёсткую, испуганную, но не сломленную женщину. Ровесницу по духу. Союзницу. — С новыми правилами, — тихо сказал он, его голос приобрёл новую, низкую, интимную окраску, — И, возможно, с новыми союзниками. Он не стал наклоняться через пространство, разделявшее их кресла. Он просто поднялся со своего, с грацией большой кошки, и сделал два шага, чтобы опуститься на подлокотник её кресла. Его бедро почти касалось её бока. Он смотрел на неё сверху вниз, а она — вверх, на его лицо, освещённое огнём, внезапно ставшее незнакомым и бесконечно притягательным. Первый поцелуй был не страстным натиском и не робким прикосновением. Он был вопросом и ответом одновременно. Блейз медленно, давая ей время отстраниться, наклонился и коснулся её губ своими. Это было испытание на прочность, на доверие, на готовность играть в эту новую игру вместе. Её губы ответили ему не сразу — они замерли на мгновение, удивлённые, оценивающие. А затем — ответили. Это был не порыв страсти, а скорее печать. Соглашение. Молчаливое признание, что в этом рушащемся мире они видят друг в друге не просто знакомое лицо из общего прошлого, а единственного человека, который понимает правила новой реальности. Это был поцелуй не о любви, а о выживании. О том, что они больше не одни. Когда они разомкнулись, дыхание их сплелось воедино, тёплое и сдобренное вкусом дорогого виски. Они не улыбались. Они просто смотрели друг на друга, и в этом взгляде было бесконечное понимание. Никто не произнёс ни слова. Слова были бы лишними. Они просто сидели так в тишине, слушая, как трещат поленья, и понимая, что игра уже началась. И они только что заключили самую важную сделку в своей жизни.

***

(Из дневника Панси Паркинсон)

Рана болит. Глупо и по-детски. Всего лишь царапина, но она ноет, напоминая о той животной, неконтролируемой ярости в глазах Крама. Он смотрел на Драко не как на человека, а как на вещь, стоящую на его пути. Как смотрят слизеринцы на гриффиндорцев. Ирония, достойная пера Шекспира. Забини был… неожиданен. Не полез с дурацкими утешениями. Не делал вид, что ничего не произошло. Он просто констатировал факт: «Всё идёт к чёрту». И он прав. Старые правила мертвы. Лорд проиграл, а вместе с ним проиграли и все, кто ставил на него. Включая наши семьи. Но он увидел это не как трагедию. А как игру. Новую игру с новыми правилами. И в этой игре мы с ним… на одной стороне. Мы говорим на одном языке. Языке холодного расчёта. Этот… поцелуй. Это не было про чувства. Это было про договорённость. Молчаливое признание того, что в этом новом, враждебном мире мы — единственные, кто понимает друг друга без лишних слов. Союз удобства? Возможно. Но сейчас удобство — это единственная роскошь, которую мы можем себе позволить. Впервые за долгое время я не чувствую себя одинокой.

***

Гостиная Гриффиндора в этот поздний час походила на потëртый, но уютный островок в море тишины. Огни в камине догорали, превращаясь в горку раскалённых углей, которые отбрасывали тёплый, пульсирующий румянец на стены и лица двух фигур, расположившихся на старом диване. Гарри и Джинни сидели, прижавшись друг к другу, её голова лежала на его плече, его рука обнимала её за талию. Казалось, идиллическая картина. Но напряжение витало в воздухе, густое и тяжёлое, как предгрозовая туча. Джинни первой нарушила затянувшееся молчание. Она провела ладонью по его груди, чувствуя под тонкой тканью футболки привычное напряжение в его мышцах. — Знаешь, — начала она осторожно, её голос звучал немного громче, чем шёпот, нарушая заговорённую тишину комнаты, — Мне сегодня мама писала. Говорит, что в Брокберроу свободен маленький коттедж. Тот, что у ручья, с зелёной дверью. Гарри издал неопределённый горловой звук, его пальцы рассеянно перебирали складку её халата. — Я думала… — Джинни подняла голову, чтобы посмотреть на него, её карие глаза были серьёзны и полны робкой надежды. — Когда всё это… устаканится… Может, съездим посмотреть? Просто так. Для интереса. Он помолчал, его взгляд был прикован к угасающим углям, в которых, казалось, ему мерещились совсем иные огни. — Коттедж? — наконец произнёс он, и его голос прозвучал отстранённо, как будто он с трудом вернулся из далёкого путешествия. — Ну да, — она улыбнулась, пытаясь влить в свои слова больше лёгкости, — Представляешь? Свой собственный. Ни мамы с её постоянными пирожками, ни Джорджа с его взрывами по утрам. Можно завести сову, которая будет будить нас не в пять утра. Ну, или хотя бы не будить меня, пока ты на дежурстве. Она пыталась шутить, заманить его в свою мечту. Но Гарри не улыбнулся. Его лицо оставалось серьёзным, почти озабоченным. Он вздохнул, и его рука на её талии на мгновение ослабела. — Джинни…это звучит… здорово. Правда. Но… — он потёр переносицу, избегая её взгляда. — Сейчас не до этого. Её улыбка померкла. — Я понимаю. Но мы же не можем ждать вечно, пока всё станет идеально, Гарри. Иногда нужно… просто начать жить. Прямо сейчас, — в её голосе зазвучала лёгкая, но упрямая нота. -Я знаю. Просто… — он наконец посмотрел на нее, и в его изумрудных глазах она увидела не будущее, не их общий дом, а усталость. Глубокую, выгоревшую усталость солдата, который слишком долго был на передовой, — Не сейчас, ладно? Давай как-нибудь в другой раз обсудим. Потом. Слово «потом» прозвучало для Джинни как хлопок захлопывающейся двери. Оно было таким знакомым, таким частым в его лексиконе последних недель. Оно означало «отстань», «мне не до тебя», «я мысленно не здесь». Она медленно отстранилась от него, её движение было нерезким, но окончательным. Она обняла себя за плечи, словно внезапно почувствовала холод, исходящий не от камина, а от него самого. — «Потом», — повторила она тихо, и это было уже не слово, а приговор. Она смотрела на него не с обидой, а с горьким, пронзительным пониманием, — Гарри, «потом» никогда не наступает. Ты понимаешь это? Ты всё ещё там, да? Всё ещё на войне. Он поморщился, словно от боли. — Это не так. Просто есть вещи поважнее, чем… коттеджи. — Чем мы? — спросила она прямо, и её голос дрогнул, — Чем наша жизнь? Наше «после»? Потому что для меня, — её речь ускорилась, стала тихой, но оттого ещё более насыщенной эмоциями, — наша жизнь и есть это самое «после». То, за что мы сражались. А ты… ты как будто боишься к нему подойти. Как будто твой долг — вечно быть в состоянии войны. Он не ответил. Он просто смотрел на неё, и в его глазах она видела не отрицание, а мучительную правду её слов. Он и правда был ещё там. Его ум, его душа всё ещё были на той тропе, что вела к Волан-де-Морту, всё ещё искали угрозы, всё ещё ждали следующей атаки. Его физическое присутствие здесь, в этой безопасной, тёплой гостиной, было обманом. Джинни не стала кричать. Не стала упрекать. Она просто медленно покачала головой, и в её взгляде появилась бесконечная грусть. — Я не хочу быть ещё одной точкой в твоём списке дел, Гарри, — прошептала она. — Той, что идёт после «спасти мир» и «стать аврором». Я хочу быть твоим миром. Но ты… ты даже не пытаешься ко мне вернуться. Она поднялась с дивана, её движение было беззвучным. Она не уходила в ярости. Она просто отступала, давая ему пространство, которое он, сам того не понимая, так яро защищал. — Спокойной ночи, Гарри, — сказала она тихо, уже повернувшись к выходу из гостиной. Он не остановил её. Он остался сидеть перед потухающим камином, один, в тишине, которая теперь казалась оглушительной. Их первая тихая ссора была страшнее любой бури. Потому что это была не ссора. Это было осознание того, что их разделяла не ссора, а целая пропасть — пропасть между войной и миром, между прошлым и будущим. И он всё ещё был по ту сторону.

***

(из дневника Джинни Уизли)

Он сказал «потом». Снова. Я ненавижу это слово. «Потом» — это значит «никогда». «Потом» — это значит, что ты даже не позволяешь себе думать об этом. Я пыталась говорить о доме. О нашем доме. О чём-то реальном, тёплом, о том, за что мы, чёрт возьми, сражались! А он смотрел сквозь меня. Он был там, на войне. Он всё ещё там. Его тело здесь, но он до сих пор в каком-то лесу, высматривает врагов, которых уже нет. Я сказала ему, что не хочу быть пунктом в его списке. Но, кажется, именно так он сейчас всё и воспринимает. «Спасти мир» — галочка. «Победить Тёмного Лорда» — галочка. «Быть с Джинни»… это идёт где-то после «разобраться с крестражами» и «поступить в Аврорат». Самое ужасное, что я его понимаю. Я понимаю эту боль. Но я тоже боролась. Я боролась за то, чтобы вернуться к жизни. А он… будто смирился с тем, что его война никогда не закончится. Я не зла на него. Мне просто… больно. И страшно. Я боюсь, что мы будем жить в одном доме, в одной кровати, и между нами всегда будет эта невидимая стена из его прошлого. Стена, в которую я буду биться снова и снова, пока не истеку кровью. А он даже не заметит. Он сражался за весь мир. Но кто будет сражаться за нас?