Глава третья: Рыбалка и тени прошлого.

      Одесса. Горисполком. Архив регистрации предприятий. Два дня спустя.

      

      Воздух в подвальном помещении архива был спертым, пропитанным вековой пылью и кислотой старых чернил. Кира Гоцман, отложив на время элегантную фуражку, сидела за столом, заваленным толстыми фолиантами "Реестров предприятий и кооперативов г. Одессы". Ее пальцы в тонких перчатках (пыль!) листали пожелтевшие страницы. Рядом лежала записка с реквизитами: "Завод Вторчермет, ул. Промышленная, 17. Директор: Петренко И.Г. Рег. № 4678-ОК".              Найденные в конторе "Рыбснаба" акты с подозрительно четкими печатями "Вторчермета" привели ее сюда. Кира ожидала найти стандартную регистрационную карточку небольшого заводика по переработке металлолома. Вместо этого...              – Вот он, ваш "Вторчермет", товарищ лейтенант, – хрипловатым голосом произнес пожилой архивариус, ставя перед ней еще один том. Он ткнул желтоватым ногтем в запись. – Регистрация 1961 год. Ликвидация... – он перевел палец ниже, – ...в марте 1965-го. Постановление горисполкома № 178. За нерентабельностью и ветхостью производственных мощностей, будут в следующем году строить новый.              Кира почувствовала, как холодок пробежал по спине. Завод, на который "Рыбснаб" сдавал списанные сети и бочки в течение всего 1966 года... был ликвидирован за год до этого?!       – Но... это невозможно, – тихо сказала она, перепроверяя даты в реестре и на своих копиях актов от Лившица. Даты списания – апрель, май, июнь 1966-го. Печать "Вторчермета" стоит красовалась на каждом акте.       – Документы не врут, товарищ лейтенант, – вздохнул пожилой архивариус, смахивая пыль со стола. – Значит, ваш "Рыбснаб" либо сдавал металлолом призракам, либо... – он многозначительно поднял седую бровь, – ...печать у кого-то лежала. Не первый случай в моей практике. После ликвидации печати должны сдаваться, но кто их считает... в мои обязанности это не входит, мое дело – хранить их до утилизации.              Призраки. Слово эхом отозвалось в сознании Киры. Не просто подделка документов в "Рыбснабе". Целая схема. Кто-то использовал реквизиты давно несуществующего предприятия для "отмывания" списанного, но, вероятно, вполне пригодного социалистического имущества. Сети? Их могли продавать мелким артелям или даже колхозам. Бочки – любым нуждающимся в таре. Деньги текли рекой, не облагаемые налогом, неучтенные. А Лившиц... Он был лишь маленьким винтиком? Или знал больше, но молчал?              Она поблагодарила архивариуса, собрала свои выписки и копии. На улице, под ярким одесским солнцем, мир казался прежним, но Кира чувствовала, как почва уходит из-под ног. Ниточка из "Рыбснаба" привела не к цеху "Вторчермета", а в тень. И эта тень была густой, запутанной, уходящей куда-то глубоко в подпольную экономику портового города. Отец был прав: "В Одессе бумага – это театр". И за кулисами этого театра явно стояли режиссеры покруче нервного Лившица.              Ей нужно было к Борисенко. Срочно. Это было уже не просто "первое дело". Это был вход в лабиринт Минотавра, и вроде Кире удалось ухватить нить Ариадны... вот только, куда она ее приведет?       

      Средиземное море. На борту турецкого грузопассажирского судна "Marmara". Каюта первого класса. Тот же день.

      

      Контраст с пыльным одесским архивом был бы разительным. Здесь пахло дорогим табаком, кожей и слабым ароматом морской соли, проникавшим через приоткрытый иллюминатор. Стены каюты были отделаны полированным орехом, на столе в серебряном ведерке слегка дымился лед вокруг бутылки французского шампанского. Трое людей, чьи лица носили следы искусной работы пластических хирургов (сглаженные скулы, чуть приподнятые уголки глаз, измененные линии подбородков), выглядели респектабельно и спокойно. Они могли сойти за удачливых коммерсантов-бизнесменов или утомленных светских львов.              Человек, известный двадцать лет назад в Одессе под кличкой Академик (теперь он представлялся Антоном Сергеевичем Волковым), отхлебнул шампанского. Его новые черты – более мягкие, интеллигентные – скрывали холодный, расчетливый ум. Он смотрел на карту, разложенную на столе. Красная линия вела от Стамбула к Одессе.              – Двадцать лет, – произнес он тихо, голосом, лишенным прежней металлической резкости, но не менее властным. – Двадцать лет мы строили наш... скромный мирок. Греция, Италия, Ливан... Бизнес идет, капитал растет. Комфортно. Даже счастливо, не правда ли? – Его взгляд скользнул по спутникам.              Чекан (ныне – Борис Леонидович Крылов) усмехнулся. Его новая внешность – более грубоватая, с легким шрамом у виска (искусно нанесенным) – выдавала бывшего военного, что не было далеко от истины. Он вертел в пальцах тяжелый золотой перстень.       – Комфортно? Безусловно. Но предсказуемо, Антон Сергеевич. Как хорошее, но старое вино. Одесса... – Он ткнул пальцем в точку на карте. – Одесса была игрой. Опасной, азартной. И незавершенной. Гоцман переиграл нас тогда. Случайно. По счастливой для него глупости.              Ида (теперь – Ирина Дмитриевна Сомова) отложила книгу (французский роман в дорогом переплете). Ее новое лицо, изящное и холодно-красивое, было маской над бездной амбиций и застарелой ненависти в прекрасной оболочке. Пластика стерла следы былой наводчицы и агентессы Абвера, оставив лишь острый, проницательный взгляд.       – "Счастливая глупость" стоила нам двадцати лет изгнания, Борис. И почти всего, что мы имели. Гоцман... – В ее голосе промелькнула старая, как мир, злоба. – Он не просто переиграл нас. Он унизил. Его имя до сих пор звучит в Одессе как символ. Символ их победы. Нашего поражения.              Академик-Волков внимательно посмотрел на них обоих. Харизма лидера, пусть и состарившегося и изменившегося внешне, все еще ощущалась.       – Именно. Символ. Который пора низвергнуть. Не из ностальгии, друзья мои. И не только из мести. – Он отпил шампанского. – Одесса меняется. Порт, торговля... Появились новые возможности. Крупные. Но старые тени... они все еще длинны. И в них – наши старые связи. Наш нереализованный потенциал. И... наш долг.              – Долг? – приподнял бровь Чекан-Крылов.       – Перед прошлым. Перед собой, – уточнил Академик. Его взгляд стал жестким. – Мы не просто сбежали тогда. Мы отступили. Чтобы вернуться сильнее. И двадцать лет – достаточный срок. Они расслабились. Гоцман – старик. Его команда разбрелась или тоже состарилась. А новые... – Он презрительно махнул рукой. – Новые играют по их правилам. Мы знаем эти правила. И знаем, как их обойти. Или использовать...              Ида-Сомова медленно кивнула, ее глаза горели.       – Вернуться... невидимыми. Не как беглецы. Как... тень. Тень, которая знает все тайные ходы. Которая может стать партнером для одних... и призраком для других. Для Гоцмана.              – А что с самим Давидом Марковичем? – спросил Чекан, постукивая перстнем по карте прямо на Одессе. – Навестить старичка? Напомнить о прошлом? Лично?              Академик задумался. На его новом лице мелькнуло что-то вроде старой, хищной усмешки.       – Визит? Возможно. Но не сразу. И не напрямую. Сначала... нужно вновь почувствовать город. Услышать его дыхание. Узнать, где болит. Где можно нажать. Гоцман... – Он произнес имя с ледяной вежливостью. – Он станет нашим маяком. Неподвижной точкой, вокруг которой мы построим новую игру. И когда он почувствует нашу тень... это будет началом конца его легенды. И началом нашего нового восхождения.              Он поднял бокал.       – За Одессу? За прошлое, которое станет будущим?              Чекан и Ида молча подняли свои бокалы. В их глазах не было ностальгии. Была холодная решимость, азарт хищников и давняя, неутоленная жажда реванша. Шампанское в бокалах-флейтах звонко встретилось в центре стола.              За иллюминатором расстилалось бескрайнее синее море. Курс был взят на северо-восток. К Одессе. Городу, который двадцать лет назад они были вынуждены покинуть, и в который теперь возвращались не как побежденные беглецы, а как опытные, изменившиеся, но не менее опасные игроки. Тень Абвера и одесского подполья, давно считавшаяся развеянной, конденсировалась, собиралась, возрождалась вновь. И ее первым ощутит не старый Гоцман из УГРО, а его дочь, лейтенант ОБХСС, которая в этот самый момент выходила из здания Горисполкома, держа в руках доказательства подлога и чувствуя, что стоит на краю чего-то гораздо большего, чем хищение сетей и бочек. Воздух Одессы, всегда напоенный морем и солнцем, казалось, на мгновение стал чуть холоднее.

      Средиземное море. Каюта первого класса "Marmara". Поздний вечер.

             Сигара "Montecristo" источала густой, благородный дым, смешиваясь с ароматом коньяка "Remy Martin", золотистым в хрустальных бокалах на фоне темнеющего за иллюминатором моря. Академик-Волков полулежал в кожаном кресле, его измененное пластикой лицо, лишенное былой аристократической резкости, но приобретшее черты умудренного патриция, было спокойно. Ида-Сомова, в элегантном шелковом пеньюаре, перелистывала парижский Vogue, но взгляд ее острых, как и прежде, глаз был рассеян – она слушала.              Центром внимания был Чекан-Крылов. Он стоял у стола, освещенный мягким светом бра. В его руках – не оружие, а папка из тончайшей кожи, а в новой, более грубоватой внешности с искусственным шрамом читалась прежняя сила и уверенность хищника, лишь облаченная в дорогой костюм. Он зачитывал отчет. Голос его, лишенный прежней уголовной хрипотцы, звучал низко, размеренно, как доклад управляющего солидным холдингом.              – ...итак, консолидированный отчет по активам и операциям за первое полугодие 1966 года, – начал он, перелистывая страницу. – Европейский сектор. Бельгия: алмазный трафик через Антверпен стабилен, доход +12% к прошлому году. Благодарность нашим "партнерам" в синдикате Де Бирса за бесперебойность, не забыть. Франция: виноградники в Бордо принесли ожидаемую прибыль, легализация через экспортные контракты в Швейцарию работает безупречно. Парижские галереи... – Он позволил себе легкую усмешку. – ...продолжают радовать. Три полотна "найдены" в частных коллекциях Восточной Германии и благополучно "репатриированы" на аукцион Drouot. Чистая прибыль – 400000 долларов США. Италия: судостроительная верфь в Генуе под нашим контролем обеспечила контракт на два среднетоннажных сухогруза для Ливии. Прибыль существенная, плюс укрепление позиций в Средиземноморье.              Ида отложила журнал, ее холодно-прекрасное лицо выражало удовлетворение. Академик кивнул, выпуская колечко дыма.       – Ливия... перспективно. Тамошний правитель любит крепкие корабли и крепкие связи. Продолжайте, Борис Леонидович.              – Ближний Восток и Азия. Ливан: банковские операции в Бейруте – рост на 15%. Золото и валютные операции. Стабильность относительна, но платим всем, кого нужно... умаслить. Турция: текстильные фабрики в Стамбуле работают на полную мощность. Советский рынок через "серые" схемы в Одесском порту поглощает до 40% продукции. Рентабельность – под 50%. Гонконг: финансовая "прачечная" работает без сбоев. Переводы из Европы, реинвестирование в Азию. Чистый оборот за полгода – почти полтора миллиона долларов.              Цифры звучали сухо, но за ними стояли годы кропотливого строительства теневой империи, интриг, подкупа, а иногда и устранения конкурентов. Они были не просто беглецами – они были архитекторами транснациональной преступности, облагороженной легальным бизнесом, но... с гнилой сердцевиной.              – "Советский" сектор. – Голос Чекана стал чуть тише, но не менее уверенным. – Одесский канал: "Рыбснаб" и связанные с ним кооперативы по переработке вторсырья работают стабильно. Отгрузки через "призрачные" предприятия, как и планировалось. Текущая прибыль – скромнее европейской, но это надежный ручеек и, главное, точка опоры в городе. Москва: через подставных лиц приобретен пакет акций... вернее, долей в нескольких "пром. кооперативах". Производство дефицита – запчасти, стройматериалы. Рентабельность за счет дешевой рабочей силы и "оптимизации" налогов – под 70%. Ленинград: налажены поставки финской электроники через "дружественные" прибалтийские порты. Риск выше, но маржа оправдывает этот риск.              – Общий рост капитала за полугодие – 18%. Ликвидность высокая. Инфраструктура в ключевых точках устойчива. Репутация... безупречна в тех кругах, где она нужна. – Он посмотрел на Академика и закрыл папку.. – Мы крепко стоим на ногах, Антон Сергеевич. Гораздо крепче, чем двадцать лет назад. И гораздо незаметнее.              Академик-Волков медленно потушил почти докуренную сигару.       – Незаметность – наше главное оружие. Тогда, в сорок шестом, мы были тенью, но тенью от костра – ее видели. Сейчас мы – тень от облака. Неосязаемая, вездесущая. – Он поднял бокал с коньяком. – За наш "скромный мирок", Борис Леонидович. И за тех, кто помогал его строить. Особенно за наших молчаливых партнеров на родине. Они не знают, кто их истинные бенефициары, и это прекрасно.              Они выпили. Момент был торжественным, почти сентиментальным. Они достигли многого. Богатство, безопасность, влияние. Но...              – И все же, – тихо произнесла Ида-Сомова, ее пальцы бесшумно барабанили по шелку пеньюара. – Все это... комфорт, цифры в отчетах... Это не та игра. Не та ставка. Не тот... вкус победы. Одесса была другой. Там был Гоцман. Там была ярость. Там был вызов.              Чекан-Крылов хмыкнул, наливая себе еще коньяка.       – Ностальгия, Ирина Дмитриевна? Опасное чувство. Мы создали систему. Надежную. Прибыльную. Зачем рисковать?              – Не ностальгия, – поправила Ида, ее глаза сверкнули в полумраке каюты. – Стратегия. Одесса – ключ. К новым возможностям. К старой славе. К... завершению гештальта. И потом, – она позволила себе холодную улыбку, – кто сказал, что мы будем рисковать по-старому? Мы вернемся как тень. Мы будем наблюдать, направлять, извлекать прибыль. А если старый враг всплывет на нашем пути... – Она не договорила, но жест ее изящной руки был красноречив.              Академик молча смотрел на карту, где Одесса была помечена жирной красной точкой. Его новый, спокойный облик скрывал бурю амбиций и жажду реванша.       – Ирина права. Не в ностальгии дело. В потенциале. Город созрел для новой игры. А мы... мы стали идеальными игроками для нее. Невидимыми. Неторопливыми. Безжалостными. – Он посмотрел на Чекана. – Твои отчеты радуют, Борис Леонидович. Они – фундамент. Но фундамент нужен для здания. А здание мы построим в Одессе. На обломках старой легенды. И начнем... с тишины. С наблюдения. Пусть советские мыши копошатся в своих бумажках. Они даже не подозревают, что корабли уже сменили курс.              Они не знали, что в этот самый момент одна из этих "советских мышей", лейтенант Кира Гоцман, только что покинула архив ОБХСС с доказательством подлога, который был крошечной частью их одесской схемы. Ниточка "Рыбснаба" и фантомного "Вторчермета", за которую она ухватилась, вела не просто к местным жуликам. Она тянулась в тень, к могущественным и невидимым хозяевам теневой империи, которые плыли навстречу своему прошлому и ее будущему. Два мира, пока не ведавшие друг о друге, неумолимо сходились в одной точке пространства и времени – у колыбели их общей истории и будущей схватки. Городе у моря. Одессе.              

      Средиземное море. Яхта «Эос» (приписанная к Либерии). Спустя неделю после отчета.

             Белоснежная палуба яхты «Эос» отражала ослепительное солнце. В тени тента, на фоне безбрежной лазури, Академик (Волков), Чекан (Крылов) и Ида (Сомова) наслаждались завтраком. На столе — свежие фрукты, кофе по-турецки в крошечных чашечках, паштет из гусиной печени. Больше походило на совет директоров транснациональной корпорации, чем на сходку беглых нацистских коллаборационистов.              – Стамбул подтверждает: груз с электроникой прошел Одесский порт без заминок, – Чекан отложил тонкий листок шифровки, принесенный радистом. Его новый шрам у виска слегка поблескивал на солнце. – Наши люди в таможне отработали безупречно. Прибыль заложена на швейцарский депозит. Скучно, как бухгалтерский отчет.              Ида лениво поправляла солнцезащитные очки, наблюдая за игрой дельфинов у борта.       – Провинциальная рутина, Борис Леонидович. Но необходимая. Эти каналы – наши капилляры в Союзе. Скромные, но питающие более крупные органы. – Она сделала глоток кофе. – Новости из Парижа интереснее. Галерея заключила контракт с одним… весьма влиятельным ценителем искусства из Политбюро. Через подставное лицо, разумеется. Абстракционист, «оттепельного» разлива. Очень модно. И очень прибыльно.              Академик (Волков) молча разглядывал карту на планшете. Не военную, а экономическую. Линии торговых путей, точки контроля активов, финансовые потоки.       – Капилляры… – повторил он задумчиво. – Верно. Одесса – не цель. Она инструмент. Мост между дефицитным Союзом и изобильным Западом. Наш «Рыбснаб», эти «левые» кооперативы – лишь малая часть механизма. Полезная, но… заменимая. – Он ткнул пальцем в точку на карте – Одессу. – Главное здесь – порт, связи, инфраструктура подконтрольных людей. А не… – он махнул рукой с легким презрением, – …местные мышиные игрища.              Чекан хмыкнул, намазывая паштет на хрустящий тост.       – Мыши, говоришь? А помнишь, Антон Сергеевич, ту самую мышку, что двадцать лет назад так громко пищала? Гоцмана? И начисто сломала нам всю игру? – Чекан передал Иде конверт.       – Ах, да… Славный милиционер. Упертый. – В его голосе не было ни ненависти, ни уважения. Только констатация факта, как о вышедшем из строя станке. – Даже если он еще жив... Должно быть, старый пердун в отставке, гоняющий голубей во дворе. Или все еще тыкает палкой в карту в каком-нибудь кабинете УГРО, вспоминая былые победы? – Уголки его губ дрогнули в подобии усмешки. Беззлобной. Снисходительной.              Ида сняла очки, ее холодные глаза сузились от солнца.       – Последние данные: все еще служит. Начальник отдела УГРО Одессы. Упрям, как и прежде. Но… – она пожала плечами, продолжая читать последние, только что переданные их людьми сводки из Одессы, – …это уже не игрок. Это реликвия. Музейный экспонат. Его время прошло с той самой «Ликвидацией», которую он так героически провел. Мир ушел вперед. Мы ушли вперед.              – Служит? – Чекан покачал головой, больше удивленный, чем впечатленный. – Ну и дурак. Двадцать лет топтаться на месте? Мы за это время империю построили. А он… все ловит воришек на Привозе? Жалко. – Он откусил тост. – Хотя… если честно, какое нам теперь дело до этого старика? Пусть себе служит. Лишь бы не лез в наши дела. Не портил красивые схемы своей архаичной принципиальностью.              Академик отложил папку со сводками из Европы.       – Именно. Он – пыль прошлого. Интересен лишь как возможное… неудобство. Малая вероятность. Но если эта вероятность реализуется… – Его голос оставался спокойным, но в глазах мелькнул тот самый стальной блеск, который знали немногие выжившие свидетели 46-го года. – …тогда мы не откажем себе в удовольствии напомнить товарищу Гоцману, что время героев прошло. Что мир сложнее его черно-белых представлений. И что старые долги, пусть и забытые, все еще можно взыскать. Без шума. Без лишних свидетелей. Как устранение технической неполадки. – Он взял чашечку кофе. – Но это маловероятно. Зачем ему лезть в ОБХСС и копаться в бумажках «Рыбснаба»? У него свои бандиты.              Они вернулись к обсуждению дел. Греция: приобретение островка в Эгейском море – как инвестиция и точка отступления. Планы по расширению операций в Юго-Восточной Азии. Возможность «озолотить» нового министра в одной из африканских стран, богатой ураном. Одесса, ее порт, ее тенистые схемы и даже имя Гоцмана растворились в этом глобальном масштабе. Они были хозяевами игры, где целые страны были фигурами, а старый милиционер из Одессы — лишь блеклым воспоминанием, не стоящим серьезного внимания.       

      Одесса. Кабинет подполковника Борисенко в ОБХСС. В тот же день.

             Кира Гоцман стояла перед начальником, положив на его стол папку с результатами проверки «Рыбснаба» и архивной справкой о ликвидации «Вторчермета». Ее лицо было сосредоточенным, глаза горели решимостью.       – Товарищ подполковник, это не просто хищение. Это системная схема с использованием несуществующего предприятия. Объемы списаний через «призрак» огромны. Это тянет на крупномасштабное расхищение соцсобственности. И я уверена, Лившиц – лишь исполнитель. За ним стоят те, кто организовал этот «бумажный конвейер».              Борисенко, лицо усталого бухгалтера внезапно стало лицом опытного оперативника, внимательно изучал документы. Он свистнул сквозь зубы.       – Гоцман… Вы, похоже, наступили на хвост не мелкой шавке, а целой гиене. И гиена эта… – он ткнул пальцем в схему возможных связей, нарисованную Кирой, – …сидит глубоко. Возможно, очень глубоко. – Он посмотрел на нее. – Вы понимаете, во что ввязались?              Кира выпрямилась.       – Понимаю, товарищ подполковник. Но это наша работа. И я прошу санкции на продолжение расследования. Углубиться в цепочку поставок, проверить реальное движение списанных материалов, найти конечных бенефициаров этой схемы.              Борисенко задумался. Он видел огонь в глазах дочери Гоцмана. Тот самый огонь, который когда-то горел в глазах ее отца. Опасный огонь.       – Санкцию дам, – сказал он наконец. – Но, Гоцман, будьте как мышь. Тише воды, ниже травы. Гиены кусаются больно. И привлекайте Петренко и Коваля. Петренко – гений по старым схемам, Коваль знает всех «цеховиков» в порту. И… – он многозначительно посмотрел на нее, – …держите вашего отца в курсе. Неофициально. Его опыт… может пригодиться. Только без шума. УГРО свое, ОБХСС – свое. Но гиены могут оказаться общими.              Кира кивнула, чувствуя и волнение, и тяжесть ответственности. Она не знала, что тень гиены, на хвост которой она наступила, растянулась через моря и годы. Что где-то на белоснежной яхте в Средиземном море хозяева этой тени только что вспомнили имя ее отца с холодным, безразличным презрением. И что их пути, пока невидимые друг для друга, начали стремительно сходиться в одной точке. В городе, где тени были длинными, а прошлое никогда не умирало по-настоящему.