Глава четвертая: Удары судьбы?

      

Одесса. Кабинет начальника УГРО Давида Марковича Гоцмана. Вечер.

             Кабинет Гоцмана мало изменился за двадцать лет. Тот же строгий порядок, запах старого дерева, дешевого табака и лаконичной власти. За столом, покрытым зеленым сукном, сидел сам Давид Маркович. Перед ним, отложив фуражку, стоял его старый друг и заместитель, поседевший, но все такой же жилистый и цепкий, майор Семен Львович Штейн.              – Итак, Семен, что по тому делу с налетом на ювелирный на Дерибасовской? – спросил Гоцман, закуривая «Беломор».       – Как мертвый в гробу, Давид Маркович, лежит тихо и мирно, разлагается помаленьку – развел руками Штейн. – Следов нет, улик нет, вообще ни черта нет. Как призраки –испарились. Похоже, не наши, завозные-залетные. Может, с Кавказа, может, еще откуда. Работа чистая.              Гоцман хмыкнул, выпуская струйку дыма.       – Призраки... Много их стало разводиться. Будем ловить. – Он помолчал, глядя на тлеющую папиросу. – Кстати, Семен... Кирюха моя в ОБХСС влипла во что-то серьезное.              Штейн поднял бровь.       – Дочка? Ну и? В бумажках поковыряется, нарушителей к ответу призовет. Дело хорошее.              – Не все так просто, – покачал головой Гоцман. – Нашла какую-то аферу с «Рыбснабом». Списание через ликвидированный завод. Схема старая, но... масштабная. Борисенко, ее начальник, человек серьезный, позвонил, намекнул, чтобы я... так сказать, был в курсе. На всякий случай.              Штейн присвистнул.              – «Рыбснаб»? Да там же Лёва «Бочка» крутится, этот старый ворюга! Но он мелочь пузатая. Не потянул бы такую схему один.              – Вот и я о том же, – мрачно согласился Гоцман. – Значит, есть кто-то сверху. Умный, осторожный. И пока Кирюха с Борисенко копают свои бумажки, мы, Семен, сделаем свое дело. – Он притушил папиросу. – Дай негласную команду нашим людям в порту и на рынках. Пусть уши навострят. Про «Рыбснаб», про металлолом, про любые разговоры о больших «левых» поставках. Не лезьте в дело ОБХСС, просто слушайте. Любая мелочь. Понял?              – Понял, Давид Маркович, – кивнул Штейн, в его глазах загорелся знакомый азарт. – Будем слушать. Может, и наши призраки с ювелирным засветятся где рядом. Мир тесен.              – Одесса – город тесный, – поправил Гоцман. – Иди, работай.              Он остался один. Его взгляд упал на старую, пожелтевшую фотографию на стене – группа оперативников УГРО, 1946 год. Молодой, яростный Гоцман, Штейн, другие... и те, кого не досчитались. Он не знал, что тень от того дела, от тех «призраков», что он когда-то не догнал, уже легла на дело его дочери. Он действовал по привычке – ставил прослушку, наводил справки. Обычная работа. Он защищал свой город и теперь – свою дочь. Не зная, что готовится к встрече с чем-то большим, чем местные жулики.              

Яхта «Эос». Кабинет Академика. Тот же вечер.

             Антон Сергеевич Волков (Академик) изучал свежие донесения, пришедшие через зашифрованный канал. Борис Леонидович Крылов (Чекан) и Ирина Дмитриевна Сомова (Ида) молча ждали его вердикта.              – Наши люди в Одессе подтверждают: схема с «Рыбснабом» и «Вторчерметом» работает стабильно, – начал Академик, откладывая листок. – Скромный, но надежный доход. Все концы надежно спрятаны. Местные власти... подкормлены и не любят лишних вопросов. – Он позволил себе легкую, холодную улыбку. – Идиллия.              – Слишком скучно, – заметила Ида, играя перстнем с темным, почти черным алмазом. – Никакого сопротивления. Никакого... вызова. Как играть в шахматы с глухонемым. И безруким.              – Терпение, Ирина Дмитриевна, – сказал Чекан. – Мы строим систему. Прочную и невидимую. Вызовы ни к чему. Риски – тем более. – Борис прав, – поддержал его Академик. – Наша сила – в тишине и контроле. Но... – его взгляд стал отстраненным, стратегическим, – ...для полного контроля над одесским узлом нам нужна... страховка. Не только подконтрольные чиновники и менты. Нужно влияние на те структуры, которые могут быть потенциально опасны.              – УГРО? – уточнила Ида, и в ее голосе прозвучал легкий, почти забытый интерес.              – В том числе, – кивнул Академик. – Но не напрямую. Пока рано. Сначала – мягкое погружение. Изучение. – Он повернулся к Чекану. – Борис, дай задание нашим людям. Пусть соберут свежие данные по ключевым фигурам городского УВД. Не только служебные – слабости, связи, привычки, долги. Все. Особенно... – он сделал паузу, – ...по начальнику УГРО. Гоцману. Просто для общего досье. На всякий случай.              Чекан кивнул, делая пометку в блокноте из крокодиловой кожи.– Будет сделано. Хотя, уверен, ничего интересного. Старый мент, живет работой. Жена, сын-школьник... Дочь, кстати, недавно из милицейской Академии вернулась. Распределилась в... – он пробежался глазами по другой бумаге, – ...в ОБХСС. Забавное совпадение.              Академик поднял бровь.       – Дочь? В ОБХСС? Интересно. Молодая, амбициозная? Может, попробует что-то доказать? – В его голосе не было тревоги, лишь легкое, академическое любопытство.       – Вряд ли, – отмахнулся Чекан. – Зеленый юнец. Будет бумажки считать. Не более того.             – Все равно, внесите ее в досье. Мелочи часто важны, – сказал Академик, уже теряя интерес. – Главное – общая картина. Мы создаем в Одессе не просто канал для контрабанды. Мы создаем... теневой филиал. Место, где наши решения будут законом. Где любое препятствие будет тихо и эффективно устранено. А старые мстительные призраки... – он посмотрел в иллюминатор на темнеющее море, – ...пусть остаются в прошлом. Если, конечно, они сами не сунутся в наше настоящее.              Планы были построены. Гоцман-старший, сам того не ведая, начал свое негласное расследование, чтобы защитить дочь. Гоцман-младшая с энтузиазмом погружалась в бумаги, чтобы раскрыть преступление. А трое на яхте, холодные и расчетливые, строили свою империю, рассматривая Одессу как новую клетку на своей шахматной доске, а ее жителей – как пешки. Они не знали о Кире, она не знала о них. Но логика событий уже вела их к столкновению. В городе, где прошлое никогда не умирало, а тени становились все длиннее.              

Одесса. Отдел ОБХСС. Несколько дней спустя.

             Воздух в кабинете был густым от запаха старой бумаги, махорки Петренко и легкого, едва уловимого в этой запаховой вакханалии, аромата духов Светловой. Кира Гоцман, сдвинув на затылок пилотку и закатав рукава гимнастерки, стояла у огромной школьной, явно списанной доски, привезенной Ковалем из какой-то школы. Доска была испещрена мелом: стрелками, цифрами, фамилиями, названиями предприятий.              – Итак, систематизируем, – ее голос, обычно мягкий, звучал собранно и четко. Рядом, скептически скрестив руки, стоял Петренко. У стола, разбирая какую-то ведомость, пристроилась Светлова. Коваль, примостившись на подоконнике, чистил апельсин.              – «Рыбснаб» списывает имущество через акты «Вторчермета». Но «Вторчермет» ликвидирован год назад. Значит, печать и бланки – в руках у неизвестных. Вопрос первый: куда реально уходит списанное? – Кира ткнула мелом в написанное крупно слово «СЕТИ» и «БОЧКИ».              – Сети... – хрипло произнес Петренко, подходя к доске. – Их не в металлолом. Целевые сети – дорогое удовольствие. Мелкие артели, частные рыбхозы по лиманам, даже колхозы – купят за полцены, без документов. Налево. – Он нарисовал стрелку. – Бочки... Те – да, на переплавку. Или под соления, под ГСМ тем же артелям. Канал должен быть налаженный.              – Лившиц, директор «Рыбснаба», – подключилась Светлова, не отрываясь от бумаг, – типичный исполнитель. Боится своего теневого хозяина больше, чем нас. Дрожит, но молчит. Значит, держат за что-то серьезное. Или хорошо платят. Скорее, и то, и другое.              – А я тем временем пошел по «Вторчермету», – весело объявил Коваль, отправляя в рот дольку апельсина. – Завод ликвидирован, оборудование распродано... официально. А неофициально... – он многозначительно подмигнул, – ...есть пара ребят из бывших работничков, которые болтают в портовых кабаках, что «откаты» за списанное оборудование были баснословные. И что комиссия по ликвидации работала под диктовку «очень серьезных людей». Людей, которые появились как раз перед ликвидацией и очень интересовались архивными печатями и бланками.              Кира замерла с мелом в руке.       – Серьезные люди? Описание?              – Темные, Кира, темные, – развел руками Коваль. – Как призраки. Приехали, все устроили, исчезли. Но слушок есть, что один из них – с легким иностранным акцентом. Не то прибалт, не то...              – Фантазии пьяных грузчиков, – буркнул Петренко. – Ищи, Коваль, не «призраков», а реальных получателей краденого. Кто покупает сети? Кто берет бочки? Вот где собака зарыта.              – Ищем, – кивнула Кира, записывая на доске «КАНАЛЫ СБЫТА». – Петренко, вы с Ковалем – по артелям и рынкам. Товарищ Светлова, давайте копнем глубже финансовые потоки «Рыбснаба» – любые странные переводы, обналичку. Я продолжу давить на Лившица и поищу тех самых загадочных членов ликвидационной комиссии «Вторчермета».              Она чувствовала азарт. Она и ее новая команда, пусть и не без ворчания и подколов, работали как один механизм. Они копались в бумагах, искали связи, вытаскивали на свет странные нестыковки. Они еще не видели монстра, но уже чувствовали его тень и шелест его щупалец в виде поддельных актов и исчезнувших комиссий. Они были охотниками за цифрами, даже не подозревая, что настоящая охота еще впереди.       

Яхта «Эос». Широты Греции. В тот же день.

             Антон Сергеевич Волков стоял на корме, наблюдая, как заходящее солнце окрашивает небо и море в багрянец и золото. К нему подошел Борис Леонидович Крылов с двумя хрустальными бокалами коньяка.              – Данные по одесским силовикам поступают, – произнес Чекан, протягивая один бокал Академику. – Как и ожидалось, ничего экстраординарного. Местные царьки, обросшие связями и жирком. УГРО... да, Гоцман все еще там. Работает, старый бульдог. Дочь... Кира Давидовна. 21 год. Выпускница московской Академии МВД. Подающая надежды. – Он произнес это с легкой насмешкой. – Работает в ОБХСС. Ведет... – он усмехнулся, – ...какое-то дело по «Рыбснабу». Нашему «Рыбснабу».              Академик-Волков медленно повернулся. В его глазах, отражавших закат, мелькнул не интерес, а легкое, почти скучающее любопытство.– Нашего? Неужели наш скромный одесский ручеек привлек столь пристальное внимание? И дочь самого Гоцмана? Забавное стечение обстоятельств.              – Ничего серьезного, – отмахнулся Чекан. – Молодая, хочет отличиться. Покопается в бумажках, напугает Лившица, тот всплакнет, заплатит кому надо, и дело замнут. Обычная практика. Наши схемы надежны. Она найдет какую-нибудь мелочь, накажут стрелочника, и все. – Он сделал глоток коньяка. – Хотя... если проявит излишнее рвение, всегда можно намекнуть через общих знакомых, чтобы уняли горячую девочку. Ее старик, думаю, понимает, как устроен мир.              – Возможно, – Академик задумчиво повертел бокал в руках. – А может, и нет. Я помню, он всегда был... принципиален. Яблоко от яблони, как говорится... – Он посмотрел на Чекана. – Проследи за этой ситуацией. Без лишнего шума. Пусть наши люди в Одессе аккуратнее работают... на время. И... подготовь досье на Лившица. На всякий случай. Если девочка будет слишком дотошной, и ее нельзя будет купить или запугать... Лившиц станет козлом отпущения. Мы предоставим ОБХСС все доказательства его «единоличного» мошенничества. Пусть сажают. Мы найдем нового управляющего. – Его голос был холоден и спокоен. Люди для него были разменной монетой.              – Сделано, – кивнул Чекан. – Жалко, конечно, Лившиц неплохо работал...              – Сентиментальность – роскошь, которую мы не можем себе позволить, Борис Леонидович, – мягко, но твердо сказал Академик. – Мы строим империю. А империи требуют жертв. И безупречной чистоты операций. Небольшая неприятность в виде любопытного лейтенанта ОБХСС... это всего лишь мелкая помеха. Не более того.              Он снова повернулся к морю. Закат догорал. Где-то там, далеко на северо-востоке, молодая женщина с фамилией, которая когда-то означала для него поражение, с энтузиазмом искала ниточки, ведущие к нему. А он, хозяин сложной и могущественной сети, даже не считал ее угрозой. Всего лишь помехой. Досадной, но устранимой. Два мира, два плана. Один – кропотливый, упорный, направленный на раскрытие правды. Другой – холодный, глобальный, рассматривающий правду как досадную переменную в уравнении власти и прибыли. Их пути пока не пересекались. Но расстояние между ними стремительно сокращалось.              

Одесса. Кабинет подполковника Борисенко. Неделя спустя.

             Воздух в кабинете был тяжелым, густым от невысказанного и горького. Кира Гоцман стояла по стойке «смирно» перед столом начальника. Она не сидела. Ее спина была прямая, подбородок вздернут, но в глазах, цвета холодной лазури, бушевала буря из унижения, ярости и горького понимания. На столе лежала пухлая папка с ее отчетом по «Рыбснабу» — отчетом, в котором была выстроена не просто цепочка хищения, а схема, уходящая в самые высокие кабинеты Одесского горисполкома и, возможно, даже в Киев.              Борисенко не смотрел на нее. Он смотрел в окно, его лицо было усталым и серым.       – Приказ сверху, Гоцман, – его голос звучал глухо, безжизненно. – Дело прекратить. Все материалы – засекретить. Лившица... не трогать.              – Товарищ подполковник! – голос Киры дрогнул, но она заставила себя говорить четко. – Но доказательства... Цепочка... «Вторчермет»... Причастность чиновников из...              – Достаточно, майор! – рявкнул Борисенко, оборачиваясь. И впервые он посмотрел на нее не как на подчиненную, а как на старший на младшего, с примесью жалости и усталой мудости. Да, он сказал «майор».                    Кира замерла, не понимая.       – Майор?              – Приказ о присвоении тебе очередного звания, – он потянулся к другому, небольшому и новенькому делу на краю стола. – Подписан. За умелую организацию оперативной работы и образцовое исполнение служебного долга. Поздравляю. – В его голосе не было ни капли радости. Это была плата. Отступные. Замолчи, получи погоны и забудь.              Кира почувствовала, как пощечина жжет ее щеки. Ее первое настоящее дело. Ее победа. Ее доказательства. И все это превращалось в фарс. В обмен на майорские погоны.       – Я... не понимаю. Это же... преступление. Системное. Они...              – Они – это те, кто выше нас с тобой, Кира Давидовна, – перебил он ее, и в его глазах стояла непробиваемая стена. – Ты наступила не на хвост гиене. Ты сунула палку в большое и вонючее гнездо, которое трогать нельзя. Не нам. Не сейчас. Не таким методами. – Он вздохнул. – Ты молодец. Умница. Настоящий оперативник. Но есть вещи сильнее нас.              Он отодвинул папку с ее делом в самый дальний угол стола.       – Забудь. Займись чем-то другим. Мошенничеством в сфере услуг. Недостачами в универмаге. Чем угодно. Это дело закрыто. Официально – недостача не подтвердилась. Неофициально... – он посмотрел на нее прямо, – ...если ценишь свою карьеру, а может, и не только карьеру, забудь, что у тебя когда-то были эти бумаги. И что ты что-то знаешь. Твои ребята – Петренко, Коваль, Светлова – уже в курсе. Они понимают. Пойми и ты.              Кира сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Она видела в его глазах не просто приказ. Видела предупреждение. И страх. Подполковник Борисенко боялся.       – Есть, товарищ подполковник, – выдавила она сквозь стиснутые зубы. Голос был чужим, плоским.              – Идите, майор Гоцман, – кивнул он, снова отвернувшись к окну. Разговор был окончен.              Она вышла из кабинета, не чувствуя под собой ног. В коридоре столкнулась с Ковалем. Он обычно улыбчивый, смотрел на нее с редкой серьезностью и молча похлопал по плечу. Светлова, проходя мимо, избегала встретиться с ней взглядом. Петренко что-то бубнил себе под нос, яростно чистя ботинок о металлическую подставку.              Ее повысили. Она стала майором. Самой молодой в управлении. А внутри была пустота и жгучее чувство предательства. Не ее – ею. Системой, в которую она так верила.              

Яхта «Эос». Средиземное море. Несколько дней спустя.

             Чекан просматривал очередные донесения из Одессы. На его лице играла легкая, самодовольная улыбка.       – Любопытное развитие, Антон Сергеевич, – произнес он, обращаясь к Академику, который играл в шахматы с Идой. – Та самая дочка Гоцмана... похоже, нашла-таки что-то серьезное в нашем «Рыбснабе». Сунула нос куда не следует.              Ида, не отрываясь от доски, лениво подняла бровь.       – И? Надо было принимать меры? Я же говорила, что это имя приносит неприятности.              – Все уже предпринято, – усмехнулся Чекан. – Без нашего участия. Местные «большие шишки», которых мы прикармливаем, оказались на высоте. Дело прекращено. Все материалы похоронены в самых дальних архивах. А самое забавное... – он позволил себе короткий смешок, – ...эту девочку, за ее излишнее рвение... повысили. До майора. Чтобы рот не открывала.              Академик, подумав, сделал тихий ход конем, разыграв очень удачный гамбит, загнав Иду в угол.       – Шах, – произнес он спокойно. Потом поднял глаза на Чекана. – Видишь, Ирина? Система работает. Она сама себя защищает от слишком ретивых щенков. Мы даже пальцем не пошевелили. – Его взгляд был абсолютно безразличным. – Повысили? Мило. Значит, она усвоила свой первый взрослый урок. Не лезь, куда не следует, и получишь пряник. Очень по-советски.              – Надо ли что-то делать с ней? На всякий случай? – уточнил Чекан.              – Зачем? – Академик сделал удивленное лицо. – Она теперь часть системы. Часть, которую купили парой новых звездочек на погоны. Она не опасна. Она... приручена. – Он снова посмотрел на шахматную доску. – К тому же, у нас есть дела поважнее. Переговоры с нашими друзьями из Южной Америки, например. Одесские мышиные игрища... это мелко, Борис Леонидович. Слишком мелко для нас.              Они не знали, что купили не просто «часть системы». Они купили молчание, но не сломили волю. За майорскими погонами тлела обида, жгучее чувство несправедливости и холодная, ясная мысль: если система защищает таких, значит, система сломана. И однажды, когда-нибудь, она вернется к этому делу. Не как ретивый щенок, а как тихий, терпеливый и гораздо более опасный хищник.              Но это было потом. Пока же Кира Гоцман, майор советской милиции, сжимая зубы, брала в работу новое дело – о хищении муки с мелькомбината. А трое на яхте даже не вспомнили ее имени, переключившись на обсуждение перспектив торговли с диктаторами далекого континента. Миры по-прежнему не сталкивались. Один даже не подозревал о существовании другого. Но трещина между ними, тонкая и невидимая, уже прошла через сердце молодой женщины в милицейской форме. И эта трещина однажды могла стать пропастью.             

Одесса. Кухня Гоцманов. Вечер.

             Запах жареной картошки с лучком и котлет, обычно такой домашний и уютный, сегодня казался Кире пресным и фальшивым. Она сидела за столом, отодвинув тарелку. На ее гимнастерке красовались новые, еще пахнущие краской майорские погоны. Они жгли плечи, как клеймо.              Миша, не чувствуя атмосферы, тыкал в нее вилкой:       – Кира, а что это у тебя за новые штучки? Звездочки? Ты что, генерал теперь?              – Помолчи, Миша, – тихо, но твердо сказала Нора, видя лицо дочери. Оно было бледным, губы плотно сжаты, а в глазах, обычно таких ясных, бушевала буря.              Давид Маркович доедал котлету, медленно и методично. Его взгляд был прикован к тарелке, но Кира знала – он все видит, все слышит, все понимает. Его молчание злило ее еще больше.              – Ну что, поздравляем тебя, доченька, – осторожно начала Нора, наливая ей компот. – Майор... Так быстро... Мы тобой так гордимся.              – Гордитесь? – сорвался наконец с губ Киры сдавленный, хриплый смешок. Она ткнула пальцем в погоны. – Гордитесь этим? Знаете, за что мне их вручили? А? Знаете?!              – Кирюша... – попыталась унять ее мать.              – За то, что я не лезла куда не надо! – выкрикнула она, и голос ее сорвался. – За то, что закрыла рот и заткнулась! Мне дали эту жестяшку, как собаке – кость, чтобы она перестала лаять и не лезла в чужой огород! Подачка! Взятка за молчание!              Она резко встала, отчего стул противно заскрипел по полу.       – Я нашла все! Все! Цепочку, поддельные документы, причастность чиновников! Я все доказала! А мне сказали – «Молодец, майор. А теперь заткнись и засунь это под сукно». И дали... это! – Она с такой силой рванула за погон, что нитка треснула. Она швырнула его на стол. Он упал рядом с хлебницей, жалкий и нелепый. – Нате! Подавитесь!              В кухне повисла тягостная тишина. Миша испуганно смотрел то на сестру, то на отца. Нора замерла с графином в руке.              Давид Маркович медленно, очень медленно положил вилку и нож на тарелку. Он поднял на дочь свой тяжелый, пронзительный взгляд.              – Успокойся, – сказал он тихо, но так, что дрожь в коленях у Киры тут же прекратилась. – Сядь.              – Пап, но они же...              – Я сказал, сядь.              Она села. Медленно, как автомат. Глаза ее блестели от непролитых слез ярости и обиды.              Давид Маркович вздохнул. Он потянулся за папиросами, не спеша прикурил. Дым «Беломора» медленно пополз под низкий потолок кухни.              – Ты думала, правда всегда побеждает? – спросил он, и в его голосе не было ни насмешки, ни укора. Была лишь усталая, старая правда. – Думала, достаточно найти доказательства, сложить дважды два, и всех злодеев посадят? Это сказки для младших лейтенантов, Кира. А ты теперь майор. Пора взрослеть.              – Но это же неправильно! – вырвалось у нее, и в голосе снова заплакала та самая девочка, которая верила в справедливость.              – Правильно? Неправильно? – Он усмехнулся, но беззлобно. – Есть система. Как организм. Ты ткнула пальцем в гнойник. Организму больно. И он защищается. Не важно, прав ты или нет. Важно – ты угроза. И тебя либо уничтожат, либо... купят. Тебя купили. Дорого, кстати. Майорские погоны сходу – это очень дорого, минуя старлея и капитана. Значит, гнойник большой и серьезный.              – Так что, смириться? Принять эту... взятку? – она с ненавистью посмотрела на погон на столе.              – Принять – да. Смириться – нет, – отрезал отец. Его взгляд стал острым, каким она помнила его с детства, когда он объяснял ей что-то очень важное. – Ты получила урок. Ценой в майорское звание. Усвой его. Запомни всех, кто был замешан. Запомни, как система защищается. Засунь свое дело глубоко в ящик. Но не выкидывай. И жди.              – Ждать? Чего?              – У гнойника два исхода. Либо организм его со временем поборет... либо он прорвется. И тогда, – Давид Маркович прищурился, выпуская дым, – тогда понадобятся те, кто знает, где этот гнойник искать. Кто помнит старые ниточки. Кто не смирился, а просто... затаился. С новыми званиями, с новыми полномочиями.              Он посмотрел на нее прямо.       – Ты хотела играть во взрослые игры? Поздравляю, ты в них играешь. Первый кон – не в твою пользу. Но игра не окончена. Она только начинается. Твоя задача сейчас – не психовать, не ломаться. Твоя задача – стать сильнее. Умнее. Занять положение. И ждать своего часа. Поняла меня, майор Гоцман?              Кира смотрела на него. Гнев и обида медленно отступали, сменяясь холодным, тяжелым пониманием. Это была не капитуляция. Это была стратегия. Долгая, терпеливая, изматывающая.              – Поняла, – тихо выдохнула она.              – Хорошо, – кивнул Давид Маркович. – А теперь подними свою «взятку» и пришей как положено. Ты ее заслужила. Не за то дело, но... за первый настоящий урок. И за то, что осталась жива и в строю. Другим платят меньше. Гораздо.              Кира медленно протянула руку, взяла погон. Он был холодным и скользким в ее пальцах. Она больше не чувствовала к нему ненависти. Теперь это был трофей. Трофей, добытый в первом бою. Горький, но ценный.              Нора молча подала ей иголку с ниткой. Миша, наконец осмелев, прошептал:       – Кира, а ты все равно самая крутая милиционер...              Она не ответила. Она смотрела на иголку, на нитку, на эти две майорские звездочки. Она примет эту награду. Она наденет ее. И она будет ждать. Потому что игра была только в самом начале. А ее отец, старый волк УГРО, только что научил ее первому правилу выживания в этой игре: «проигранная партия» –не равно «проигранная война».