Глава тринадцая: Два последних дня.

Одесса, два дня из жизни директора Лившица

      Последний день начался как обычно. Ровно в шесть тридцать утра механический будильник на тумбочке затрещал, как испуганный кузнечик. Семен Аронович Лившиц выключил его одним точным движением, не открывая глаз. Ещё пять минут. Ровно пять. Этой традиции он следовал неукоснительно все двадцать лет своей руководящей карьеры. Пять минут между сном и явью, между безответственным покоем и грузом ответственности.       Он поднялся, накинул на плечи старенький, застиранный халат и прошел на кухню. Ритуал приготовления кофе был отточен до автоматизма: щепотка соли в турку, две ложки мелко помолотых зёрен, сахар по вкусу жены, которой уже не было пять лет, но привычка осталась. Пока турка закипала на маленькой конфорке, он стоял у окна, глядя на просыпающийся двор. Дети бежали в школу, старухи с сумками на колёсиках тянулись на рынок, с улицы доносился знакомый гул ранних трамваев. Обычный советский утренний уклад. Его уклад. Который сегодня дал трещину.       Кофе, густой и терпкий, он пил, стоя всё у того же окна. Сегодня его вкус казался горше обычного.       В семь сорок пять, как всегда, он вышел из подъезда. Воздух был холодным и сырым, пахло мокрым асфальтом и дымом из труб. Его «Волга», отданная ему как директору, уже ждала у тротуара. Шофёр Николай, неизменная кепка набекрень, молча кивнул, открывая дверцу.       — На работу, Николай.       — Слушаюсь, Семен Аронович.       Путь до «Рыбснаба» занял ровно двенадцать минут. Лившиц смотрел в окно на знакомые улицы, но сегодня он видел не привычные пейзажи утренней Одессы, что всегда настраивали его на рабочий лад, а лица. Лицо того «старого друга», звонившего вчера. Лицо майора Волкова, холодное и непроницаемое. Лицо молоденькой майорши Гоцман, слишком умное и цепкое для её возраста. И лицо Семёнченко, своего покровителя из горисполкома, которое в последнее время стало каменным и отстранённым.       В кабинете его ждала та же рутина. Подписание бумаг, плановые отчёты, звонки из обкома. Он делал всё то же, что и всегда, но каждое движение, каждое слово было далось с невероятным усилием. Он чувствовал себя актёром, играющим свою роль на сцене, под которой уже начался пожар.       В одиннадцать утра он отложил все дела.       — Мария Ивановна, — позвал он через дверь свою секретаршу, верную, как пёс. — Отмените все встречи. У меня срочное дело в городе.       — Слушаюсь, Аркадий Семёнович. Машину вызвать?       — Нет. Я пешком.       Он вышел на улицу, вдохнул полной грудью холодный воздух и направился не в сторону обкома, не к Семёнченко, а в противоположную сторону — к сберкассе.       Очередь была недлинной, на удивление. Пахло дешёвыми духами, пылью и казённой бумагой, как обычно, стандартные запахи родной сберкассы. Он занял место у окошка, достал свою сберкнижку — тёмно-зелёную, потрёпанную, с золотым тиснением. В ней копилась его жизнь, все его накопления, все, чем он дорожил. Премии, тринадцатые зарплаты, деньги от продажи дачи после смерти жены… Всё, что он сумел отложить на спокойную старость. Хоть теперь, в этой ситуации, эти... сбережения отдавали фантомным привкусом пепла на языке.       — Снимаю всё, — тихо сказал он кассирше, протягивая книжку.       Женщина посмотрела на сумму, потом на него, удивлённо подняла брови.       — Всё, Семен Аронович? Может, часть оставите? Проценты…       — Всё, — повторил он твёрдо.       Он вышел из сберкассы, сунув в внутренний карман пиджака толстый, тугой конверт. Он не чувствовал облегчения. Только тяжесть. Это был не билет к свободе. Это был прах, руины всего, что он строил.       Обратно в контору он шёл медленно, почти брел. Он смотрел на витрины магазинов, на спешащих людей, на играющих детей. Этот город был его жизнью. Он родился здесь, учился, женился, похоронил родителей и жену, сделал карьеру. Каждый кирпич в этих домах был ему знаком. И теперь он прощался. Молча, не подавая вида.       В три часа дня он вызвал к себе главного бухгалтера, Анну Петровну, сухую, педантичную женщину в строгом костюме и с неизменным, импортным, калькулятором в руке.       — Анна Петровна, завтра — расчётный день?       — Так точно, Семен Аронович. Всё готово, вечером привезут из банка.       Лившиц посмотрел в окно. Шёл мелкий, назойливый дождь.       — Распределите вечером. Выдайте зарплату сегодня.       Бухгалтерша смотрела на него как на сумасшедшего.       — Семен Аронович? Но… правила… банк…       — Скажете, что я распорядился. Моя ответственность. Пусть люди получат на день раньше. Перед праздниками, — он нашёлся. — Пусть подготовятся.       Он не смотрел на неё. Он смотрел на дождь, заливающий улицу. Это был его последний, никому не понятный жест. Жест прощения и прощания. Может быть, с ним самим. Может быть, к ним, его сотрудникам. Он не знал.       Когда в пять вечера, на час раньше обычного, он вышел из кабинета, в конторе царило лёгкое оживление. Люди с удивлением и радостью получали деньги, перешёптывались, кивали ему с благодарностью. Он улыбался в ответ мрачно, скупо, кивал и шёл к выходу. Его «Волга» снова ждала его у входа.       Дома он не включил свет. Разделся в прихожей, прошёл в гостиную и сел в своё кресло у окна. В темноте комнаты было слышно только тиканье напольных часов, доставшихся ему от отца, чудом уцелевших при бомбежках Одессы двадцать лет назад.       Он сидел и смотрел в темноту за окном, где изредка проплывали огни машин. Он думал о своей жизни. О том, как мальчишкой бегал по этим улицам, мечтая о море. Как влюбился в первую и единственную свою жену, скромную девушку с косами. Как они танцевали на своей свадьбе под «Рио-Риту», как лихо отплясывали под «Мазурку». Как он получил первую руководящую должность и они купили этот сервант, который теперь стоял в темноте, наполненный ненужным хрусталём.       Он думал о том моменте, когда всё пошло не так. Не с большой взятки, нет. С маленькой уступки. С небольшой просьбы «помочь» знакомому. Потом ещё одной. Потом стало проще сказать «да», чем «нет». И вот он уже не мог остановиться. Деньги, связи, власть… они текли к нему, а он плыл по течению, думая, что управляет лодкой. А оказалось, что течение управляет им.       Конверт в кармане жёстко упирался ему в грудь. Он был билетом в никуда. Он понимал, что бежать — значит признать всё. Но остаться — значит потерять всё, включая, возможно, жизнь. Или свободу. Его племянник в Москве… он не мог рисковать.       Он не знал, кто его враг. Тени из Москвы? Местные конкуренты? Праведники и чистоплюи из органов? Неважно. Игра была проиграна. Оставалось только попытаться уйти с достоинством, забрав с собой то, что успел нажить не совсем праведным трудом.       Он просидел так до глубокой ночи, не двигаясь, размышляя, слушая, как бьётся его сердце и тикают часы, отсчитывая последние секунды его старой жизни. Завтра начнётся что-то новое. Страшное и неизвестное. А сегодня была ночь. Тихая, одинокая, последняя ночь Аркадия Семёновича Лившица, директора «Рыбснаба».

Одесса. Утро следующего дня.

      Утро началось с того, что Семен Аронович Лившиц встал с кресла с уже готовым решением. Оно созрело за долгую бессонную ночь, выкристаллизовалось из страха, отчаяния и последних крупиц того, что он когда-то называл совестью. Оно было простым и безальтернативным: спасти то, что можно спасти, и попытаться замолить грехи последним признанием.       Первым делом он снова отправился в сберкассу, но на этот раз — главную, на Дерибасовской. Конверт с деньгами был тугим и увесистым. Он заполнил бланк перевода на имя племянника, Петра Ильича Лившица, будущего студента МГИМО, куда за немалый гешефт, Семен Аронович сумел обеспечить поступление племянника. Сумма была огромной, жизнь на годы вперёд, возможно даже внучатым племянникам, когда уж родной Петр соизволит жениться, хватит. «На образование, на хорошее начало, и на очень хорошую жизнь», — машинально подумал Аркадий Семёнович, хотя понимал, что это просто способ переправить деньги. Способ сказать: «Я о тебе позаботился, хоть так».       Потом был нотариус в здании обкома Партии. Чиновник, старый знакомый, удивлённо поднял брови, увидев дарственные на две квартиры — одесскую и московскую, ту самую «двушку» у метро «Аэропорт», которую Лившиц когда-то получил за «ударный труд» и сдавал московским знакомым.       — Сема, всё в порядке? — спросил нотариус, снимая очки.       — Всё отлично, Саш. Чисто на всякий случай. Хочу, чтобы у племянника всё было оформлено заранее. Мало ли что, ты же нашу родную систему знаешь, — Лившиц пытался улыбнуться, но получилось криво.       Завещание было заверено той же резкой подписью. Всё Пете. Всё то же оправдание — «на образование, на будущее». Он вышел из прохладного казённого здания на улицу, чувствуя себя одновременно опустошённым и странно лёгким, можно даже сказать, почти счастливым, ну, насколько человек, понимающий, что его песенка спета, мог быть счастливым. Он сделал всё, что мог, да и всё, что должно, о своем последнем живом родственнике, любимом племяннике Пете, он позаботился сполна, словно надеясь, что его родная старшая сестра, хоть на небесах, присмотрит, да увидит, что ее младший брат, не самый честный человек, сделал всё, что смог. Теперь он был свободен от имущества. И от будущего.       Он зашёл в первое попавшееся кафе — невзрачное, с липкими столиками и запахом пережаренного масла. Заказал кофе и пряник. Кофе был чересчур жидким и горьким, пряник — заветренным и безвкусным. Он сидел и смотрел в свою чашку, на дне которой гуща складывалась в бессмысленные узоры. Карма? Ирония судьбы? Всю жизнь он пил отборную арабику из специально привозимых зёрен, а последний его кофе был отвратной бурдой.       Такова плата.       Именно в этот момент, глотая эту бурду, он окончательно решился. Он пойдёт к Гоцману. Не с повинной — с информацией. Он расскажет всё, что знает о схеме, о Семёнченко, о связях в обкоме, о «Прогресс-Инвесте». Может быть, это спасёт его от тюрьмы. Может быть, старый Гоцман, с его репутацией человека чести, поймёт. Может быть, это как-то искупит тот случай с племянником, на который ему так прозрачно намекнули. Он не был героем. Он был загнанным в угол человеком, ищущим последнюю лазейку.       Он расплатился, оставил на столе недопитый кофе и несъеденный пряник и вышел на улицу. Был серый, промозглый день. Он застегнул пальто на все пуговицы и твёрдым шагом направился в сторону здания УГРО. Мысль о том, что он идёт сдаваться тому, кого ещё вчера считал врагом, уже не казалась ему абсурдной. Это был единственный выход.       Он дошёл до перекрёстка, замер в ожидании зелёного света на пешеходном переходе. В голове прокручивал речь для Гоцмана. С чего начать? «Давид Маркович, я пришёл поговорить по важному делу»? Или сразу в лоб: «Вы были правы»?       Зазеленел свет, простая советская лампочка в не менее советском светофоре. Он сделал шаг на проезжую часть, погружённый в свои мысли, не глядя по сторонам.       И тут из-за поворота, срываясь с места на только что загоревшийся зелёный, выскочила санитарная машина — белый «РАФ» с красным крестом и мигалкой на крыше. Она мчалась без сирены, срочный вызов. Водитель, молодой парень, на долю секунды отвлёкся, сверяя бумаги на планшете, и слишком поздно увидел пешехода, появившегося прямо перед капотом.       Удар был стремительным и оглушительно глухим. Аркадий Семёнович не успел даже понять, что произошло. Его отбросило на несколько метров, прямиком на мокрый, холодный после ночного дождя, асфальт.       Боль пришла не сразу. Сначала было лишь удивление. Он лежал на спине и смотрел в серое, низкое небо Одессы, с которого начала накрапывать мелкая морось. Потом пришла боль — всепоглощающая, рвущая изнутри. Где-то рядом суетились люди, кричал водитель «скорой», завывала сирена, включённая уже после удара.       Он уже этого не видел и не слышал. Он видел лишь лицо племянника, Пети, такого умного, такого перспективного. И почему-то — лицо жены, молодой, улыбающейся, какой она была много лет назад на их свадьбе. «Прости», — подумал он, обращаясь к ним обоим, хотя не знал, за что именно просит прощения.       Его погрузили в ту самую «скорую», что сбила его. Врачи, бледные, с дрожащими руками, пытались делать что-то, накладывали шины, кололи обезболивающее. Он был ещё в сознании. Он даже попытался что-то сказать, прошептать, что бы передали Гоцману… но из горла вырвался лишь хрип да слюна, окрашенная кровью.       Он умер в реанимации, не приходя в сознание, через несколько часов. Так закончился путь Аркадия Семёновича Лившица. Не от руки киллера, не по приказу московских кураторов или мести старых врагов. От слепой, бессмысленной, кармической случайности. Машина, призванная спасать, невольно убила. Человек, решивший наконец-то сказать правду, унёс её с собой в могилу.       Одна из главных нитей, ведущих к сердцу паутины, оборвалась. И теперь те, кто остался по обе стороны баррикад, даже не подозревали, насколько хрупкой и непредсказуемой может быть игра, в которую они играли.