Глава четырнадцатая: Пат?

      

Яхта «Нереида», утро следующего дня.

      Белоснежная яхта плавно рассекала прохладные воды Эгейского моря. В кают-компании царила напряженная тишина, нарушаемая лишь мягким скрипом красного дерева и шелестом телеграфной ленты в руках у Чекана.              — Лившиц мёртв, — отчеканил он, отрывая взгляд от ленты. Его лицо было каменным. — Сбила машина «скорой помощи». Случайность на пешеходном переходе. Умер в больнице.              Ида, сидевшая в кресле с бокалом белого вина, резко поставила его на столик.       — Случайность? — её голос звенел от ядовитого неверия. — В тот самый день, когда на него начали давить со всех сторон? Слишком удобная «случайность», чтобы быть ею.              Академик, неподвижный у иллюминатора, медленно повернулся. Его взгляд был холодным и сосредоточенным.       — Это не случайность. Это почерк. Чистый, профессиональный, московский почерк. Убрать источник потенциальной утечки, не запачкав рук. Сделать это под видом бытового несчастного случая. Они решили зачистить свои следы, пока Волков и Гоцман не добрались до сути. Лившиц стал разменной монетой в их игре с Андроповым.              Чекан мрачно хмыкнул.       — Значит, наши «друзья» в Москве решили, что одесская крыса им больше не нужна? Или что она слишком много знает?              — Именно так, — Академик подошёл к столу, взял телеграмму. — Они паникуют. Давление Андропова заставляет их судорожно избавляться от компрометирующих связей. Лившиц был слабым звеном. Они это поняли и… ликвидировали его. Очень изящно, надо признать. Ни тебе выстрела, ни ножа в спину. Несчастный случай. Теперь Волкову будет нечего предъявить, кроме трупа.              Ида снова взяла бокал, её пальцы сжались так, что костяшки побелели.       — Но это же признак слабости! Они показывают, что готовы жертвовать своими же. Это опасный прецедент.              — Это признак того, что мы правильно сделали, что идём в Одессу, — поправил её Академик. — Москва теряет контроль. Они действуют грубо и нервно. Наша задача — восстановить порядок. Тихий, невидимый порядок. Если они убрали Лившица, значит, Волков и Гоцманы копают уже где-то рядом. Надо ускориться. Чекан, свяжись с нашим человеком. Пусть готовит почву. Пора заканчивать этот беспорядок.              Они были абсолютно уверены. Случайность их аналитический ум отказывался принимать. Они видели сложный ход противника, которого на самом деле не существовало.       

Одесса. Кабинет начальника УГРО, тот же день.

             Кабинет Давида Марковича был погружён в сизый табачный туман. Пепельница на столе была полна окурков. Сам Гоцман-старший ходил из угла в угол, как раненый медведь-шатун.              Кира сидела, сжимая в руках стакан с остывшим чаем, её лицо было бледным. Александр стоял у стены, его обычно невозмутимое лицо было мрачным.              — «Скорая»… — с горькой усмешкой произнёс Давид Маркович. — Его сбила «скорая помощь». Идеальное убийство. Ни следов, ни свидетелей, ни мотива. Чистая работа. Ваших ребят, Волков? — он бросил взгляд на Александра.              Тот медленно покачал головой, но в его глазах читалась тень сомнения.       — Нет. Я бы знал. У меня теперь есть и свои источники. Но… почерк очень похож на наш. Зачистка потенциального свидетеля до того, как он заговорит. Стандартная практика. Лившиц паниковал, он мог сболтнуть лишнее. Кто-то в моём ведомстве решил перестраховаться. Возможно, даже без санкции свыше. Местные «активисты».              Кира смотрела на них обоих с ужасом.       — Вы хотите сказать, что его… убили? Свои же? Чтобы остановить расследование?              — Чтобы его не начали, детка, — мрачно поправил её отец. — Он был слабым звеном. Громоздким. Ненадёжным. Его смерть — это сигнал. Нам сигнал. Мол, хватит копать, следующий будете вы.              — Но это же чудовищно! — вырвалось у Киры.       — Это реальность, — холодно парировал Александр. — В этой игре ставки высоки. И Лившиц это понял слишком поздно. Его смерть доказывает только одно — мы на правильном пути. Мы задели за живое кого-то очень могущественного и беспощадного. И этот кто-то имеет рычаги в КГБ.              — Или прикидывается, что имеет, — вставил Гоцман. — Чтобы запутать следы. Сделать вид, что это работа вашего ведомства, Волков. Чтобы поссорить нас и заставить вас отступить.              Александр задумался. Версия была здравая.       — Надо проверять все варианты. С одной стороны — официальный запрос о несчастном случае. С другой — тихое расследование. Я проверю своих. Вы, Давид Маркович, — своих. Кира, — он посмотрел на неё, — ты пытаешься выйти на связи Лившица. На кого он работал, с кем общался в последние дни. Его страх имел конкретный адресата. Надо его найти.              Они тоже были уверены. Слишком удобная смерть. Слишком вовремя. Их профессиональное чутьё отказывалось верить в слепой рок. Они видели сложный ход противника, которого на самом деле не было.              Два трио, разделённые морем, пришли к одному и тому же ошибочному выводу. Случайность была принята за расчёт. И это заблуждение заставляло их действовать ещё более решительно и опасно, раскачивая и без того хрупкую лодку, в которой они все плыли. Тень несуществующего заговора сгущалась, заставляя героев и злодеев готовиться к решающей схватке, которой могло и не быть.

      

Одесский обком Партии, на следующий день после смерти Лившица

      Кабинет Семёнченко был таким, каким и должен быть кабинет перспективного номенклатурщика: массивный стол красного дерева, кожаные кресла, портрет Генерального секретаря на стене, идеальный порядок. Но сам хозяин кабинета, Виктор Павлович Семёнченко, не излучал спокойствия. Он сидел, откинувшись в кресле, и смотрел на телефон, словно ожидая, что он сейчас взорвётся. Известие о смерти Лившица пришло к нему утром, и с тех пор лёгкая, почти не читаемая на лице улыбка не сходила с его губ. Улыбка человека, который только что увидел, как молния ударила в соседа, и теперь с опаской ждёт следующего разряда.              Он не верил в случайность. В их системе случайностей не бывало. Лившиц был слабым звеном, нервным, болтливым. И его «убрали». Аккуратно, чисто, без шума.              «Кто?» — этот вопрос жужжал в его голове, как назойливая муха.              Вариант первый — москвичи. Те самые «кураторы», чьи распоряжения он выполнял все эти годы. Лившиц стал потенциальной угрозой, и они решили проблему. Стандартная практика. Но почему не предупредили? Почему не дали знак, что это необходимость? Это означало либо полное к нему недоверие, либо…              Вариант второй — конкуренты. Возможно, из того же Симферополя, с которыми всегда шло негласное соперничество за поток «левого» товара. Убрать Лившица — значит ослабить его, Семёнченко, и перехватить инициативу.              Вариант третий — КГБ. Самое страшное. Майор Волков, этот московский щенок, мог нажать на свои рычаги. Возможно, Лившица убрали его соучастники в УКГБ Одессы, чтобы он не заговорил на допросе. Но тогда это значит, что Волков действует уже всерьёз и его не остановить бюрократическими проволочками.              Он не знал о трио на яхте. Для него «хозяева» были абстрактными голосами в телефонной трубке, номерами счетов, указаниями, приходящими через курьеров. Вся структура была выстроена так, чтобы он, даже будучи ключевым звеном одесской лавочки, не видел картины целиком. Он думал, что ниточки тянутся в высокие кабинеты Москвы или в тенистые особняки Симферополя, а может даже и в Ленинград.              Семёнченко взял со стола бронзовое пресс-папье, тяжеленный куб. Он поймал своё отражение в начищенной до зеркального блеска поверхности. Умное, худощавое лицо, тёмные глаза, всегда внимательные, всегда вычисляющие. Нет, он не будет ждать, пока за ним придут. Он не Лившиц.              Он поднял трубку телефона и набрал свой домашний номер.       — Таня, слушай внимательно, — голос его был спокоен, почти ласков. — Собери всё, что я приносил домой из кабинета в последние полгода. Все папки, все бумаги. Сложи в мой старый дипломат. Да, сегодня же. Я заеду поздно.              Положив трубку, он открыл сейф, стоявший у него за спиной. Папки с грифом «Совершенно секретно», блокноты с шифрованными пометками, несколько пачек инвалюты и золотые червонцы, еще дореволюционные, в матерчатых мешочках. Он не стал ничего брать. Это было бы слишком очевидно. Вместо этого он взял чистый лист бумаги и начал быстро, чётким почерком, составлять список.              Список людей, которые ему должны. Людей, у которых есть компромат на него. И людей, на которых есть компромат уже у него. Его страховка. Его козыри. Он не собирался бежать. Он собирался играть.              Его план был прост и гениален:              Уничтожить всё, что связывает его напрямую с Лившицем и «Рыбснабом».              Найти «слабые места» в московских кураторах. У каждого есть свои грешки. Нужно понять, кто именно отдал приказ об ликвидации, и найти на них управу.              Надавить на своих людей в местном КГБ. У него тоже были паутины связей. Пусть узнают, что майор Волков действует без санкции и «перегибает палку».              Подготовить путь к отступлению. Дипломат с деньгами и документами всегда должен быть наготове.              Он закончил писать, аккуратно сложил лист и спрятал его во внутренний карман пиджака. Затем он подошёл к окну. Внизу кипела жизнь советской Одессы. Он смотрел на неё уже другими глазами. Это был не его город. Это было игровое поле. И он только что из пешки превратился в игрока, который понял, что игра идёт не на жизнь, а на смерть. И что он резко может стать лишним на празднике жизни. Что в корне его не устраивало.              Он не знал, кто его противник — Москва, Симферополь или КГБ. Но он был уверен в одном: он умён, опасен и не собирается становиться следующей случайной жертвой. Если его решили слить, он превратит эту воду в лёд и кинет им в лицо.