Глава двадцатая : Сомнения старого волка и романс молодой волчицы

      

            НАБЕРЕЖНАЯ. ЗАКАТ.

             Вечернее солнце золотило воду, окрашивая фасады старых домов в тёплые, медовые тона. Кира, закончив дневной обход «своих» объектов в порту под видом плановой проверки, шла по набережной, наслаждаясь редкими минутами покоя. В голове прокручивались детали, обрывки разговоров, цифры — паззлы, которые всё никак не складывались в единую картину.              — Майор Гоцман! Наши случайные встречи, действительно, становятся приятной традицией.              Его голос прозвучал так же неожиданно и мягко, как в прошлый раз. Кира обернулась и увидела Антона Волкова. Он стоял, опираясь на трость, и улыбался. В этот раз он был без пальто, в элегантном твидовом пиджаке, и выглядел не приезжим столичным гостем, а скорее состоятельным местным интеллигентом, вышедшим на вечернюю прогулку.              — Антон Сергеевич, — она невольно улыбнулась в ответ. Усталость будто немного отступила. — Кажется, Одесса становится для вас родным городом.              — Городу, в котором встречают таких собеседниц, невозможно не стать родным, — он сделал несколько шагов навстречу. Его комплименты, как и прежде, были обращены к её уму, а не к внешности, что ей невероятно льстило. — Вы как раз вовремя. Я как раз собрался прогуляться до того уютного маленького кафе, что с видом на море. Не составите компанию? Позвольте предложить вам чашку кофе.              Он указал тростью на уютное заведение неподалёку, где на открытой веранде уже зажигались огни.              Кира почувствовала лёгкое внутреннее сопротивление. Встречаться с загадочным москвичом было не по инструкции. Но… он был умён, начитан, с ним было интересно. И он явно питал к ней искреннюю симпатию. После дней, наполненных стрельбой, страхом и бюрократией, это было как глоток свежего воздуха.       — Знаете, а почему бы и нет? — неожиданно для себя согласилась она. — Только, предупреждаю, я пью кофе без сахара. Очень крепкий.              — Идеальный вкус, — он улыбнулся, и в его глазах вспыхнули весёлые искорки. — Это характеризует человека твёрдого и решительного. Прошу.              Они устроились за столиком у перил. Плескались волны, пахло морем и свежесваренным кофе. Академик заказал два эспрессо и булочку с маком для Киры.              — Итак, как поживает самый проницательный майор ОБХСС в эти тревожные дни? — спросил он, откинувшись на спинку стула. — Город, кажется, бурлит.              — Работа есть работа, — уклончиво ответила Кира, помешивая ложечкой густой напиток. — Бумажки, отчёты, проверки. Ничего интересного.              — Не скромничайте, — он мягко запротестовал. — В такие времена именно ваша служба становится фронтовой. Борьба с воровством — это борьба с предательством на самом глубинном уровне. Воры в погонах опаснее любого вражеского шпиона. Они разъедают страну изнутри.              Он говорил с такой убеждённостью, с такой… искренней ненавистью к коррупции, что Кира невольно прониклась.       — Вы правы. Иногда кажется, что борешься с гидрой. Одну голову отрубишь — две вырастают.              — Но ведь это и есть вызов, не так ли? — он пристально посмотрел на неё. — Именно это и зажигает огонь в глазах таких людей, как вы. Не рутина, а охота. Возможность распутать клубок, найти нить Ариадны в лабиринте лжи.              Он говорил почти то, что она сама чувствовала. Это было пугающе и восхитительно.              — Вы удивительно тонко чувствуете суть, Антон Сергеевич. Для аудитора, — она позволила себе лёгкую улыбку.              — Аудит — это тоже охота, моя дорогая Кира Давидовна. Только добыча — не цифры, а истина, скрытая за ними, — он отпил глоток кофе. — Кстати, о литературе. Вы так и не сказали, что решили для себя в споре Мастера и Воланда? Кто из них, по-вашему, творил большее зло? Тот, кто бежал от реальности, или тот, кто обнажал её жестокую правду?              Они погрузились в разговор. Он цитировал Булгакова, она парировала примерами из Достоевского. Он говорил о философии Камю, она — о парадоксах Замятина. Он был блестящим собеседником. Эрудированным, остроумным, внимательным. И он смотрел на неё с таким нескрываемым восхищением, что Кира ловила себя на мысли: ей начинает нравиться этот немолодой, но невероятно интересный мужчина. В нём была какая-то опасная, магнетическая сила. Сила человека, который повидал мир и знал ему цену.              Она и представить себе не могла, что в этот самый момент её отец опять сидит в своём кабинете и, куря трубку, пытается отогнать от себя призраков прошлого. Призрак того самого человека, который сейчас смеялся над её шуткой и чей ум заставлял её собственный разум трепетать от интеллектуального возбуждения.              — Знаете, Антон Сергеевич, — сказала она на прощание, когда кофе был допит и солнце окончательно скрылось в море. — Мне будет вас не хватать, когда вы уедете обратно в Москву.              Он взял её руку и на мгновение задержал её в своей. Его прикосновение было тёплым и сухим.       — Одесса теперь будет манить меня обратно, майор Гоцман. И я уверен, что наши случайные встречи ещё не раз повторятся. В этом городе, как я заметил, случайности — самая надёжная закономерность.              Он отпустил её руку, кивнул на прощание и растворился в сгущающихся сумерках.              Кира ещё немного посидела одна, слушая шум прибоя. Она чувствовала себя странно оживлённой и… немного виноватой. Перед отцом? Перед Александром? Она не могла объяснить это чувство. Она просто знала, что этот загадочный Антон Волков стал для неё тем самым лучом света, который пробился сквозь тучи одесского дела. И ей этого света отчаянно не хватало.              Она не знала, что этот свет был отблеском самого тёмного пламени, которое она когда-либо встречала. Пламени, которое когда-то пытался погасить её отец. И которое теперь, приняв новую форму, медленно, но верно подбиралось к ней самой.       

      КОНВОЙ АВТОЗАКА КГБ. НОЧЬ.

             Чёрный, как гроб, автофургон с опознавательными знаками Комитета медленно двигался по затемнённым улицам Одессы. Внутри, за решёткой, сидел Семёнченко. Его перевозили в новый, более секретный изолятор — формально для его же безопасности, фактически — чтобы выжать из него остатки информации подальше от любопытных глаз.              Он уже многое рассказал. Имена курьеров, схемы откатов, цифры, даты. Но главного — имён московских и симферопольских кукловодов — он так и не знал. Он был всего лишь шестерёнкой, винтиком. И теперь его выбрасывали.              Водитель, опытный прапорщик, вёртко лавировал между ухабами. Впереди, на мотоцикле, ехал эскорт. Казалось, всё под контролем.              Именно в этот момент из прилегающего переулка выскочил грузовик-самосвал с потушенными фарами. Он не сигналил, не пытался затормозить. Он просто на полной скорости врезался в бок автофургона с сокрушительным грохотом.              Металл смялся. Стекло разлетелось на тысячи осколков. Мотоциклист из экскорта отлетел в сторону, грузно рухнув на асфальт.              Из кабины самосвала выскочил человек в рабочей робе и балаклаве. Он подбежал к смятой двери автофургона, откуда доносились стоны, и спокойно выпустил всю обойму из ППШ внутрь. Сухие, беспощадные хлопки. Потом ещё одна очередь для верности.              Он отступил, бросил оружие рядом с телом, прыгнул в поджидавшую его на противоположной стороне улицы «Волгу» с затемнёнными номерами, и она рванула с места, исчезнув в лабиринте ночных улиц.              Всё заняло меньше минуты. Профессионально, жестоко, без свидетелей. Когда подъехали дополнительные наряды КГБ и «скорая», они нашли лишь тела водителя, конвоиров и изрешечённое пулями тело Семёнченко. Свидетель был мёртв.       

       ЛЮКС В «ЛОНДОНСКАЯ». ЧАС СПУСТЯ.

             Антон Волков (Академик) наливал в хрустальные бокалы выдержанный армянский коньяк. Ида (Сомова) нарезала тонкими ломтиками импортный сыр. Чекан (Крылов) развалился в кресле, закурив сигару. На столе стояли остатки изысканного ужина.              По телевизору передавали экстренный выпуск новостей: «…при перевозке опасного преступника произошло тяжёлое ДТП с участием грузового автомобиля. В результате трагического происшествия несколько человек погибли…»              Ида звонко рассмеялась.       — «Трагическое происшествие»! Как это мило звучит! Антон, ты просто гений. Симферопольские идиоты даже не подозревают, что работают на нас. Они думают, что спасают свои шкуры.              Чекан выпустил дым колечком.       — Да, нам почти ничего и не пришлось делать. Сиди тут, ешь сыр, пей коньяк, а они там сами друг друга режут. Удобно.              Академик поднял бокал. Его лицо озаряла лёгкая, почти отеческая улыбка.       — За чего мы пьём? За глупость наших врагов? За жадность наших «партнёров»? Нет. Мы пьём за систему. За ту прекрасную, прогнившую насквозь систему, которая сама за нас делает всю работу. Мы лишь… слегка подталкиваем.              Они чокнулись. Было ощущение полной победы. Они не палили из пушек, не бегали по крышам. Они сидели в роскошном номере и наблюдали, как их враги уничтожают друг друга по их же сценарию. Это было высшим проявлением власти.              — Жаль, конечно, Семёнченко, — с наигранной грустью промурлыкала Ида. — Он так много ещё мог бы рассказать.              — Он рассказал достаточно, — парировал Академик. — Он выполнил свою главную роль — спровоцировал хаос. А мёртвые свидетели, моя дорогая, — самые удобные свидетели. Они не меняют показаний.       

       КАБИНЕТ НАЧАЛЬНИКА УГРО. ТА ЖЕ НОЧЬ.

             Кабинет был полон дыма. Пепельница переполнена окурками. Давид Маркович Гоцман, с перекошенным от ярости лицом, с силой ударил кулаком по столу.       — Суки! Крысы! Прямо из-под носа! Из-под носа КГБ!              Александр Волков стоял у окна, сжав руки в кулаки. Его лицо было бледным маской. Он только что вернулся с места происшествия.       — Это был не просто наезд. Это казнь. Его добили. Профессионально. Симферопольские… или наши же.              — Он столько рассказал! — Гоцман в ярости вскочил и начал мерить кабинет. — Схемы, цифры, имена мелких сошек… Но главных имён так и не сказал! Не знал, сволочь! И теперь мы снова у разбитого корыта!              — Не совсем, — вдруг произнёс Александр, и в его голосе появилась стальная нотка. Он повернулся к Гоцману. — Он мёртв. Убит при перевозке сотрудниками КГБ. Это уже не просто коррупция. Это вооружённый вызов государству. Покушение на сотрудников органов. Это меняет всё.              Гоцман остановился, смотря на него.       — В смысле?              — В смысле, Давид Маркович, что теперь это дело — не только моё. И даже не только КГБ. Это дело УГРО. И ОБХСС. Официально. — На лице Волкова появилась жёсткая улыбка. — Убийство, похищение, крупные хищения… Это уголовные статьи. По которым обязано работать МВД. Теперь я имею полное право привлекать ваших людей. Официально. Легально. И никто — ни Зайцев, ни кто бы то ни было — не сможет этому воспрепятствовать.              Они смотрели друг на друга сквозь табачную дымку. Гибель Семёнченко была тяжёлым ударом. Но этот удар открывал новую дверь. Дверь к масштабному, легальному расследованию с привлечением всех сил одесской милиции.              — Чёрт возьми… — медленно выдохнул Гоцман. — Ты прав. Они сами дали нам в руки козырь. Теперь мы можем копать везде. Под любым предлогом.              — Именно, — кивнул Александр. — Завтра же оформляем все бумаги. И начинаем большую игру. Теперь по-настоящему.              Потеряв ключевого свидетеля, они неожиданно получили гораздо больше — официальный предлог для тотальной зачистки. Война вышла из тени и становилась публичной. И следующей жертвой в ней мог стать любой.

      НОМЕР В ГОСТИНИЦЕ «ИНТУРИСТ». ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР.

             Номер Александра Волкова больше походил на оперативный штаб. На столе, на диване, даже на подоконнике были разложены папки, фотографии, схемы и исписанные листы бумаги. Воздух был густым от запаха крепкого чая, дешёвого табака Давида Марковича и напряжения.              Сам Александр, сняв китель и расстегнув воротник гимнастёрки, стоял у стола, вглядываясь в карту Одессы, испещрённую пометками. Кира, сидя на краю кровати, снова и снова перебирала копии протоколов допросов Семёнченко. Давид Маркович, прислонившись к стене и куря свою вечную трубку, хмуро наблюдал за обоими.              — Ничего, — с досадой выдохнула Кира, откладывая очередной лист. — Цифры, даты, фамилии мелких шишек, которых уже либо убрали, либо они сами в панике бегают. Всё, что он знал — это нижнее звено. Диспетчеры, водители, кладовщики. Те, кто грузы принимал и отгружал. А кто отдавал приказы, кто ставил задачи — для него это был просто «голос». Или кличка.              — «Голос»… — проворчал Гоцман, выпуская клуб дыма. — Как будто мы с призраками воюем. Нет тел, нет имён, только слухи и шёпот.              Александр молча подошёл к стопке бумаг и взял самый последний, необработанный ещё протокол. Тот, что составили за несколько часов до смерти Семёнченко. Он пробежал его глазами, и его лицо стало ещё более сосредоточенным.              — Постойте… Вот. Последний допрос. Он уже был напуган до полусмерти, чувствовал, что его могут убрать. И тут… — он протянул лист Кире. — Читайте вслух. С самого конца.              Кира взяла лист и начала читать монотонным, уставшим голосом, выделяя ключевое:       — «…и после получения товара на складе №7, я действовал строго по инструкции. Всегда только по инструкции. Никакой самодеятельности. Потому что иначе… иначе «Хозяин» будет недоволен. А когда «Хозяин» недоволен… люди исчезают. Навсегда.»              Она замолчала и подняла глаза на Александра и отца.       — Вопрос следователя: «Что значит «Хозяин»? Фамилия, должность?»       — Ответ Семёнченко: «Я не знаю. Никто не знает. Все боятся даже спрашивать. Но он всё видит. Он всё знает. Он как… тень. Стоит за спиной у каждого. И если ты ошибаешься… он приходит.»              В комнате повисла тяжёлая, звенящая тишина. Даже Гоцман вынул трубку изо рта.              — «Хозяин», — медленно проговорил Александр. — Не «московские партнёры», не «крымская группа». Один человек. «Хозяин».              — Это же вообще ни о чём не говорит! — с отчаянием воскликнула Кира, швыряя лист на стол. — Это мог быть кто угодно! Гришин? Но он уже мёртв. Кто-то в Симферополе? Или… — она посмотрела на Александра, — кто-то в вашем же КГБ? Это просто слово! Призрак!              — Не призрак, — неожиданно твёрдо сказал Давид Маркович. Все посмотрели на него. Он стоял, и его лицо было странным, окаменевшим. — Призраки так не работают. Призраки не строят такие схемы. Призраки не заставляют опытных коррупционеров, как этот Семёнченко, бояться до потери пульса. Это не призрак. Это профессионал. Очень умный, очень старый и очень опасный профессионал. Который умеет становиться невидимкой.              — Но это ничего не даёт нам для расследования! — возразил Александр. — Мы не можем выйти на улицу и кричать: «Ищем Хозяина!» Это смешно.              — Это не смешно, — мрачно ответил Гоцман. — Это страшно. Потому что это означает, что где-то здесь, в Одессе, или в Москве, или в Крыму, есть человек, который дергает за все ниточки. И он наблюдает за нами прямо сейчас. И смеётся. Потому что мы бегаем как угорелые, ловим его пешек, а он… а он даже не пачкает руки.              Он снова раскурил потухшую трубку, его руки слегка дрожали.       — Этот почерк… — он запнулся и махнул рукой. — Да черт с ним. Бред.              Кира смотрела то на отца, то на Александра. Идея о всемогущем «Хозяине» казалась параноидальной. Но она идеально объясняла всё: безупречную чистоту схем, смерть Лившица, казнь Семёнченко, стену молчания и саботажа.              — Что будем делать? — тихо спросила она.              Александр сжал кулаки.       — То, что и должны. Работать. С тем, что есть. Все эти мелкие шишки, которых назвал Семёнченко… мы их всех возьмём. Каждого. Будем давить, пугать, предлагать сделки. Кто-то обязательно дрогнет. Кто-то знает больше. Цепочка не может быть абсолютно чистой. Всегда есть слабое звено.              — Он прав, детка, — кивнул Гоцман, и в его глазах снова появился знакомый огонь охотника. — Этот… «Хозяин»… он умён. Но у него есть один недостаток.              — Какой? — спросили хором Кира и Александр.              — Ему приходится иметь дело с людьми. А люди — существа глупые, жадные и трусливые. Он обязательно ошибётся. И мы его найдём.              Они снова погрузились в работу, но атмосфера в номере изменилась. Теперь у их невидимого врага было имя. Пусть всего лишь кличка. «Хозяин». Это не проливало свет, но это придавало их борьбе новый, личный смысл. Они охотились не на систему, а на человека. Самого опасного человека из всех, с кем им приходилось сталкиваться.              — Ладно, — Кира вдруг поднялась и начала собирать бумаги в папку. — Я пошла. Завтра рано на работу. Бухгалтерию одного магазина проверять. Ничего не поделаешь — винтик.              Её слова прозвучали с горькой иронией. Александр и Гоцман переглянулись. Они поняли друг друга без слов. Этот «винтик» был, возможно, их главным оружием против «Хозяина». Ее нормальность, ее законность были лучшей маскировкой.              — Иди, дочка, — мягко сказал Давид Маркович. — И… будь осторожна.              — Всегда, пап, — она улыбнулась и вышла.              Оставшись вдвоём, два оперативника — молодой и старый — молча смотрели на захлопнувшуюся дверь. Они оба думали об одном и том же. Что где-то там, в ночи, возможно, совсем рядом, идёт другой разговор. Разговор о них. И тот, кого они назвали «Хозяином», наверняка уже знает об их маленьком совещании. И строит свои планы.