1. В омут с головой

История ни к чему не обязывает. Все совпадения случайны и любые сходства с реальными людьми вымышлены. Ограничение: 14+

Возраст многих персонажей не увеличен, однако, некоторые действительно будут на год-два старше.

Приятного прочтения…

***

Окраина сибирской деревни. На въезде в посёлок.

      Двенадцатилетняя, которой, в общем-то, через пару месяцев будет тринадцать, Антонина Петрова, или просто Тоня, как её ласково звали домашние, сидела на заднем сиденье их старенькой, но проверенной временем, отцовской «Волги», прижавшись лбом к холодному стеклу. Её белые волосы, почти сливающиеся с бледной кожей, обрамляли щуплое личико, на котором выделялись большие круглые очки. За стёклами с сильными диоптриями зелёные, как слабозаваренный чай, глаза казались ещё больше, чем были на самом деле. Мир за окном расплывался в нечёткие, и это девочка ещё не сняла очки, пятна деревьев и редких домов, и это было так непривычно для Тони. Привычно было лишь чувство отстранённости, которое сопровождало её все пять классов в городской школе.       Рядом с шестиклассницей сидела её младшая сестрёнка Оля, такая же белокурая девчушка, только наполовину младше своей сестры. Она весело поглядывала в окно, крутилась под сильным ремнём безопасности, сдавливающим её хрупкое и гиперактивное тельце, постоянно комментируя увиденное за окном и расспрашивая старшую сестру о каждом кустике.       Переезд в этот затерянный в снегах посёлок был для неё новым этапом в жизни, который, как она надеялась, принесёт хоть какое-то облегчение. В московской школе над ней часто издевались. Её замкнутость, необычная внешность, а главное — очки, которые делали её «ботаничкой» в глазах одноклассников, были постоянными поводами для насмешек и толчков в коридорах. Родители, Карина и Борис, говорили, что переезжают из-за работы отца, но Тоня чувствовала, что это лишь часть правды. Вся картина, полная тревоги и невысказанных опасений, оставалась за пределами детского понимания. — Ну, вот мы и приехали, Тонечка. — голос мамы, Карины, вырвал её из задумчивости. «Волга» остановилась у небольшой школы, приземистого здания, окружённого сугробами. — Нам нужно зайти, оформить документы. Ты же хочешь поскорее познакомиться с новыми одноклассниками? Пока мы здесь, а не ступили на порог разрушающегося притона, который ныне будем звать своим новым домом. — Карина улыбнулась, но в её глазах Тоня уловила лёгкое беспокойство.       Школа внутри оказалась такой же, как снаружи — старой, но чистой. Пахло пылью и чем-то неуловимо сладким, похожим на запах старых книг и древесины, и первое отзывалось в Тоне, любительнице антиквариата, с неподдельной теплотой. Пока мама разговаривала с неутомимыми настолько, что даже в воскресенье вышли на работу, но по личным причинам, и удачно найденными Кариной в главенствующем кабинете школы — её сердце, директрисой и классной руководительницей шестого «В» — Лилией Павловной, имя-отчество которой подслушала Антонина за дверью кабинета, Тоня, не решаясь сидеть в приёмной, тихонько пошла по коридору. Ей хотелось осмотреться, привыкнуть к новому месту, которое теперь станет частью её жизни.

Ещё пустые коридоры МБОУ СОШ №70. В ожидании распределения в новый класс.

      Проходя мимо лестницы, ведущей на второй этаж, она услышала шорох и тихий смех. Любопытство, редкое для такой замкнутой девочки, взяло верх. Она медленно подошла к пролёту и заглянула под лестницу. Там, в полумраке, сидел мальчик. Он был немного старше Тони, с растрёпанными тёмными волосами и озорными глазами, которые сейчас были прикованы к какой-то книжке комиксов. Рядом с ним лежал коробок спичек и… пара сигарет, одну из которых пацан, очевидно, решил закурить. Мальчик поднял голову, заметив её. Его взгляд был прямым и немного наглым. — Чего уставилась? Ты кто вообще? — спросил он беззлобно, но с вызовом, моментально спрятав следы вредной привычки в карман лакрично-чёрной кожанки. Тоня отшатнулась, смутившись. Она не привыкла к такому прямому обращению. — Я… я новенькая, — пробормотала она, поправляя очки на переносице, стараясь сойти за «умную». Несмотря на учёбу на четвёрки и ничтожно редкие пятёрки, сейчас Петрова выглядела, мягко говоря, бестолковой малолеткой. Мальчик усмехнулся. — А, понятно. Меня Ромка зовут. А тебя как, очкарик? Тоня вздрогнула от знакомого прозвища, но на этот раз оно прозвучало не так обидно, как обычно. Возможно, из-за того, что этого мальчика она впервые видела и просто не знала, чего именно от него ожидать. — Тоня. Антонина, — тихо ответила она. — Тоськой будешь, значится, — шатен пожал плечами и снова уткнулся в комикс, на обложке которого Петрова заметила надпись — «Команда Вольтрона». Её комикс мечты с любимыми трансформерами, несмотря на то, что она девочка. Коллекционное издание, которое не могли себе позволить купить ей родители (или не хотели?), а вот мальчишка наверняка его выменял у такой же дворовой шпаны, только с достатком, если они были в этой глухомани. — Только не вздумай ябедничать, что я тут прячусь. А то мало ли. Есть у нас в классе одна, шалава редкостная. Это я тебе с берега говорю, чтоб готова была. Ты же к нам в школу перевелась, да? Странный вопрос, учитывая то, что эта самая новенькая стояла прямо перед ним, непонятно от чего сгорая со стыда. Тоня молча кивнула. Она не собиралась ябедничать. Она просто хотела, чтобы её оставили в покое. Но что-то в этом хулиганистом мальчике, скрывающемся под лестницей, казалось ей… необычным. И она ещё не знала, что эта случайная встреча станет началом её погружения в мир, где обычное и страшное переплетаются так тесно, что различить их становится невозможно. — А мне в какой класс? — вдруг спросила Петрова, глядя на мальчишку так, будто он тут директором был. — Шестой… кажется, «В»? Я только имя-отчество классной услышала, в остальное вникать не было желания. Бумаги одни. Слишком много выдала Петрова для новенькой, едва ли переступившей порог школы. Она это только в следующуследующую минуту поняла, что очень её саму и шокировало, поэтому резко замолчала и не смела больше ничего проронить. — Да хер знает, — не побоялся сматериться пацан при девушке. — Эти ваши проблемы залётных меня не очень-то волнуют… Ладно, почапал я, а то Катюша-старостюша найдёт. И тебя вместе со мной. Она тут с мамашей, Лилькой Палной, ошивается. Пример школы, блять. Другое дело — Морозова… Шатен осёкся. Не хотелось вываливать все свои юношеские чувства к безымянной, хотя имя она своё назвала, залётной девке. — Где Бяша? Хули он меня бросил, поганец эдакий? И нахуя я припёрся сюда в выходной день? Ладно ты, отметилась перед учебной неделей, чтоб потом не выпасть из плана на четверть, как сказала бы Павловна… А мы… Блять, нас же должок вызвали сдать, «Бородино» ей, сука, расскажи, да с выражением… В одном предложении Тоня услышала столько матов, сколько не произносили даже московские школьники-изверги. — Скажи-ка, дядя, ведь недаром… — попытался вспомнить мальчуган начало ненавистного произведения, чтобы наконец поквитаться с не менее ненавистной Лилией Павловной. — Москва, спалённая пожаром, французу отдана… — дополнила, сама того не осознавая, Тоня, хотя скорее из чисто литературного интереса к лирике Лермонтова. — О, спасибо, подруга, — присвистнул шатен, — можешь за меня рассказать, если не западло, конечно. Тоня опешила. Она потупила взгляд и тихо, в свою защиту, которая далась девочке нелегко, произнесла: — Ну, это же классика, Михаил Юрьевич Лермонтов всё-таки… Но кареглазый уже не слушал. Молниеносно схватил комикс, непонятно как полученный шебутным школьником, да ещё наверняка не богатым, судя по его кислой и отчуждённой мине, и пролетел мимо Петровой, даже не попрощавшись. Тоня глянула на удаляющегося шатена, несущегося по пустому до понедельника коридору, который громко звал друга; выкрикивая странное имя, сдобрив его порцией отборных матов. — Бяша, блябуду! Ты где, позорный ты ягнёнок?       Ничего не понятно. Школа ещё даже не встретила Антонину как следует, а уже до жути пугает и отталкивает, пробуждая желание вернуться в Москву, к противному, но хотя бы привычному, «Б» классу. Нужно поскорее вернуться к директорской двери, взрослые наверняка решили свои бюрократические проблемы.

***

— Тонь, ты чего войти-то побоялась? Тут девочка вот, твоя новая одноклассница, между прочим, очень наблюдательной оказалась. — строго начала Карина, глядя на дочь, которая, словно призрак, возникла в приёмной кабинета директора.       Антонина не нашлась что ответить, лишь пожала плечами. Она сама была в шоке от того, как легко и быстро смогла найти обратную дорогу к кабинету директора. Около Лилии Павловны и Юлии Константиновны, как Петрова уже успела расслышать имена учительницы и директрисы, всё крутилась какая-то стройная, высокая для своего возраста, — но это был лишь обман зрения из-за каблуков, девочка со светлой косой оттенка топлёного молока и выразительными мшисто-зелёными глазами. Тоня сразу поняла — староста. Иначе зачем ребёнку крутиться в директорском кабинете, да ещё и в выходной день? Это они, Петровы, решили по пути в новый дом заехать в школу, в где, к счастью мамы и к несчастью Тони, та самая учительница и директриса вызывали «на ковёр» самых отбитых хулиганов школы, как минутами ранее описывал свою нелёгкую судьбу незнакомый ей шатен. Возможно, это девочка была здесь из личных убеждений, чтобы потом раструбить сплетни о двоечниках всей школе. Таких «змей» в московской школе было предостаточно, Антонина с ними очень хорошо была знакома. Настолько, что даже забыть теперь не сможет. Осталось надеяться, что здесь будет не хуже. Хотя очень навряд ли…       Этот момент показал, что внутри её хаоса и растерянности есть стержень, сильное чувство направления, которое и привело её обратно, к кабинету, где решалась её новая жизнь. Она не просто потерялась, она исследовала, и, на удивление, успешно вернулась. Это маленькое достижение стало для неё первой победой в этом странном и неприветливом месте.       Мать не придала значения её молчанию, списав всё на привычную задумчивость. Они вышли из школы, держа в руках стопку бумаг, которые Тоня даже не удосужилась разглядеть. На дворе уже смеркалось, и снег, начавшийся утром, всё ещё кружил в воздухе. «Волга», покрытая тонким слоем белого пуха, ожидала их у входа. Карина с Тоней поспешили к машине, где их уже заждался Борис, оставшийся следить за младшей дочерью.       По пути в новый дом Тоня снова прижалась лбом к стеклу, но теперь мир за окном казался ей не просто нечётким. Она пыталась рассмотреть каждую деталь, каждый сугроб, каждое дерево, ища знакомые черты. Но их не было. Всё было чужим, враждебным, и мысль о том, что ей предстоит провести здесь всю третью четверть, а потом и оставшиеся годы учёбы, отдалась в ней тяжёлым холодным камнем, что даже весёлая сестрёнка Оля не могла заглушить эту боль своим детским лепетом, неожиданно притихшая, видимо, от болезненно впивающегося ремня безопасности. — Мам, пап, а почему мы не могли доучиться в Москве хотя бы эти две четверти? — тихо спросила она, не отрывая взгляда от мелькающих за окном деревьев. Борис, сидевший за рулём, тяжело вздохнул, и Тоня по одному только этому звуку поняла, что тема для него болезненна. — Тонечка, мы уже говорили об этом, — мягко сказала Карина. — У папы работа, у нас… у нас были другие причины, которые ты поймёшь, когда подрастёшь. Да и измученно ты выглядела, возвращаясь домой из ненавистной гимназии… «Другие причины» — эта фраза была тем самым тревожным эхом, которое она слышала постоянно, но не могла разгадать.

***

Окраина посёлка. Спустя десять минут езды по пересечённой местности.

      Наконец, «Волга» свернула с дороги и остановилась у двухэтажного дома, который больше походил на заброшенный склад. Его тёмные окна, засыпанная снегом крыша, старые доски, которыми были забиты окна первого этажа, казалось, кричали о своей ветхости и одиночестве. — Ну, вот мы и дома, — весело, но с нотками отчаяния в голосе, проговорила Карина, пытаясь скрыть свою тревогу. — Привыкай, пока есть время, Тонечка. С понедельника ты перестанешь быть малышкой. Малышкой? Какой нахрен «малышкой»? Да, ей двенадцать, но бремя суровой подростковой жизни коснулось Тони слишком рано, если взять во внимание насилие над ней со стороны московских гимназистов, — хотя престижное заведение тут не при чём, она там неплохо училась и почти всё нравилось, за редким исключением отношения к себе. Да и как будто у неё есть выбор не привыкать, плюнуть и повернуть назад, к страхам, но зато в респектабельную гимназию Москвы, где ей, по крайней мере, светило хоть что-то. А тут… Глухомань, одним словом. Просто звенящая пустота, поселившаяся в сердце с момента известия о вынужденном переезде.       Тоня вышла из машины и посмотрела на дом. Он не просто пугал, он внушал ужас. Ей показалось, что из-за одного из окон за ней кто-то наблюдает. Она попыталась отмахнуться от этой мысли, но холодный ураганный ветер, который обрушился на них с неожиданной силой, пробрал её до самых костей, и девочка поняла, что страх был не только в её голове.       Следом за семьёй Петровых подъехала ещё одна машина, из которой вышли двое мужчин. В одном из них Тоня увидела местного участкового, высокого и статного мужчину, внушающего доверие, определив это по форме и старлеевским звёздочкам на погонах, а второй, усатый и грузный тип очень неприятной наружности, представился как «местный лесничий». Они начали что-то оживлённо обсуждать с Борисом, кивая в сторону леса, который начинался сразу за их участком. Тоня подошла ближе и услышала обрывки фраз, которые вновь и вновь вызывали у неё мурашки. — …там, в лесу ещё один пропал… — бормотал лесничий. — …мы уже обыскались, — вторил другой, этот самый участковый. — …не подпускайте детей близко к лесу, особенно к тому месту, где пропал мальчик… и девочка девять лет назад, которую мы до сих пор не нашли.       Родители быстро прервали разговор, заметив, что Тоня их подслушивает. Карина взяла дочь за руку и увела её к дому, пытаясь скрыть своё волнение. — Ничего страшного, Тонечка, — сказала она, глядя в сторону дома. — Просто нам нужно быть осторожными. Лес здесь большой, и в нём легко заблудиться.       Но Тоня уже не верила. Она почувствовала, что в этом посёлке, в этом доме, и особенно в этом тёмном лесу, прячется нечто большее, чем просто потерянные дети. Она ещё не знала, что этот лес, полный тайн и ужаса, станет частью её жизни, и что ей, обычной «ботаничке», придётся столкнуться со страшной правдой, которую скрывали все взрослые, включая её родителей.       Её случайная встреча с Ромкой под лестницей, казалось, была лишь первым шагом в мир, который ей только предстояло понять. Она не знала, что её умение точно возвращаться назад, а также её наблюдательность и логика, которые она считала просто привычкой, окажутся её главным оружием в борьбе с невидимой угрозой, которая уже подкрадывалась к их новому дому.

***

      Новый дом оказался ещё хуже, чем казался снаружи. Запах сырости и пыли ударил в нос, старые обои отслаивались, а половицы под ногами предательски скрипели. Всюду были видны следы заброшенности. Оля, однако, ничуть не испугалась. Для неё это был настоящий дворец, полный неизведанных уголков. Пока родители осматривали первый этаж, она, задыхаясь от восторга, помчалась на второй. — Смотрите, смотрите! Я нашла свою комнату! — раздался её восторженный крик сверху.       Тоня, медленно поднявшись по шаткой лестнице, увидела сестру, стоящую посреди небольшой комнаты с единственным пыльным окном, выходящим на густой лес. Оля уже освоилась, воображая, как расставит свои игрушки. Вторая комната, поменьше, досталась Тоне. Она была пустой и мрачной, с ободранными стенами и видом на дорогу, а не на лес. В этом был свой плюс — не так страшно. Девушка быстро обжилась. Расставила свои вещи — скудный набор канцелярских принадлежностей, разложила свежие, только что напечатанные брошюры, служившие новенькой временными учебниками, попрятала свои комиксы и блокнот, чтобы сестрёнка не дай Бог не изрисовала его своими выдумками, стараясь не думать о холоде, который пробирал до костей, и о том, как ей будет одиноко в этой забытой богом комнате.       Вечером, когда Оля уже спала в компании маленького плюшевого зайчика, подаренного ей родителями на пятилетие, а Тоня делала вид, что читает новый материал на временной распечатке, за неимением доступа к школьной библиотеке, для более глубокого погружения в предстоящие занятия, слушая, как ветер завывает в старых трубах, родители снова начали свой тихий разговор. Голоса были приглушёнными, но тишина в доме делала их слышимыми, и всё благодаря отличной акустике второго этажа. — Мы не можем жить так постоянно. Ты сам знаешь, почему мы уехали, — еле слышно говорила Карина. — Я не знаю, Карина. Точно не из-за того, что нас выперли из города, хоть и косвенно, хоть это и одна из причин, — изнеможённо отвечал Борис. — Не при детях… — А как им это объяснить? Они ведь не маленькие. Они поймут… Не Оля, так Антонина. Она уже девушка. Почти… — Что поймут? Что их отец не справился? Что нас выгнали? И что я сама была виновата? — Ты была виновата, да. Я могу с этим смириться, но не с тем, что я был с тобой в этих отношениях… — Не говори при детях о разводе! — голос Карины стал громче, но она тут же осеклась. — Оля боится этого слова…       Тоня сделала вид, что спит. Но каждое слово, каждый шёпот родителей, пронзал её насквозь. Она не знала, что заставило их уехать, но уже чувствовала, что это не просто работа отца. В их разговорах было что-то глубоко личное, болезненное, и она понимала, что их семья висит на волоске. Этот переезд был не началом новой жизни, а последним отчаянным шагом перед концом. И что будет с ней, когда родители разведутся, она даже боялась представить.       Нейролептики, которые прописал московский психотерапевт, на которого разорились родители в поисках хорошего частного врача, к удивлению самой девушки, должны были помочь Петровой справиться с тревожностью и наладить сон. Но в эту первую ночь в новом доме они будто перестали действовать. Ей снился лес. Он был не просто тёмным, а чёрным, как бездонная пропасть, и казалось, что деревья шепчут что-то злобное. Из-за вековых сосен и елей, покрытых снегом, начали появляться тени.       Сначала это были просто силуэты, потом они обрели форму. Звери. Тоня пыталась их рассмотреть, но они двигались слишком быстро, растворяясь в тенях. Вдруг один из них, похожий на волка, остановился. Он был огромным, и его жёлтые глаза смотрели прямо на неё. Затем он оскалился, и Тоня увидела не просто пасть, а окровавленную, полную острых клыков, и по её щекам потекли слёзы. За ним появились другие, и их окровавленные пасти были ещё страшнее. Они окружили волка, как будто танцуя какой-то древний, дикий танец смерти. Звуки их рычания были невыносимы.       Тоня проснулась в холодном поту, сердце бешено колотилось в груди. За окном царила кромешная тьма, и она не могла понять, был ли это всего лишь сон, вызванный страхом и таблетками. Встав с кровати, она подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу, пытаясь разглядеть что-нибудь в непроглядной тьме.       Вдруг вдалеке, там, где начинался лес, она увидела движение. Тени. Они сновали между деревьями. И да, они были похожи на тени из её сна. Это не могли быть животные. Их движения были слишком плавными и неестественными для обычных зверей. И, что самое страшное, они казались неестественно высокими.       Петрова не знала, было ли это следствие её больного воображения или она действительно видела то, что её так напугало. Она быстро вернулась в кровать, укутавшись в одеяло с головой, пытаясь убедить себя, что это был всего лишь плохой сон и что всё будет хорошо. Но в глубине души она уже знала, что переезд в этот посёлок — не просто начало новой главы в её жизни, а погружение в мир, где реальность и кошмары сливаются воедино.

***

      Солнечный свет, пробивающийся сквозь запылённое окно, не принёс утешения. Девушка проснулась разбитой. Она снова и снова прокручивала в голове ночной кошмар, пытаясь убедить себя, что это был всего лишь плохой сон. Утренние сборы были омрачены этим тяжёлым чувством. Спустившись вниз, она увидела Олю, которая уже сидела за столом и с энтузиазмом уплетала кашу. — А я сегодня видела сон! — воскликнула сестрёнка, не отрываясь от тарелки. — Про большую-большую сову. Она стучалась в окно и хотела меня забрать. Но я ей сказала: «Нет!», и она улетела! — Оля засмеялась, будто рассказывала весёлую историю. Тоня замерла. Сова. Танец зверей. Сон Оли был пугающе похож на её собственный, только с другим действующим лицом. Это уже не могло быть совпадением или просто плодом её тревожного воображения. — Это был просто сон, Оля, — сказала сестра, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё сжалось от страха. — А ты что видела? — спросила Оля. — Ничего, — поспешно ответила Тоня, не решаясь рассказывать. Ей не хотелось пугать сестру, да и сама она до конца не верила в то, что видела. — Ты всё врёшь, — обиженно надула губки девочка. — Ты наверняка видела Небыляндию! Ведь мы смотрели «Питера Пэна» накануне, до отъезда! Мама говорит, что когда чем-то занят днём, это и приснится. Приснится… Антонина вроде не бегала по лесу и не знакомилась ни с какими жуткими животными… или людьми в масках, как ей показалось во сне. Пока ещё не знакомилась…       Завтрак, состоящий из ненавистной овсянки, показался ещё более отвратительным, чем обычно. В голове крутились мысли о кошмаре, а перед глазами стояли окровавленные пасти с нечеловеческими воплями существ, пожирающих чужую плоть, от которых жутко хотелось закрыться в ванной на несколько минут и проблеваться. — Пап, а ты можешь меня сегодня подвезти до школы? — спросила Тоня, глядя на отца. Борис, сидевший с газетой в руках, даже не поднял головы. — Нет, Тоня, не могу. Мне нужно срочно искать работу. Да и школа здесь в двух шагах, — пробурчал он, словно этот разговор его сильно утомлял. — Идти тебе минут десять. Или даже меньше.       Срочно… А сам, что самое интересное, сидит и читает, как ни в чём не бывало. Молодец, отец. И мать хороша. Но они всё же родители, просто убитые страхом прошлого и вечных погонь от Москвы, находящиеся на грани разрыва отношений.       Тоня тяжело вздохнула. Она знала, что отец не врёт, ему действительно нужно было искать работу, но внутри неё всё равно росло чувство обиды и одиночества. Она осталась одна в своём маленьком мире, с непониманием, как добраться до школы в этом незнакомом и пугающем месте. Тоня понимала, что их новая жизнь в этом посёлке только началась, но уже чувствовала себя потерянной и забытой.

***

— Десять минут, как же, — хмыкнула Тоня, утопая в сугробах по пояс. Она с трудом вытаскивала ноги из рыхлого, пористого снега, проваливаясь всё глубже и глубже. Неизвестно, как Борис мог так ошибиться, говоря о такой короткой дороге. Вокруг стоял глухой лес, где каждое дерево казалось одинаковым. Тоня всё больше сомневалась в своих силах. Лесник и правда мог бы здесь заблудиться, зная свой лес как пять пальцев. А эти звери… как выпрыгнут из-за дерева, как нападут, как потащат в свою нору; а ты непременно станешь их лакомой добычей. А что говорить о девушке, которая всю свою жизнь провела в мегаполисе?       И тут, когда Петрова вышла на более-менее просёлочную тропинку, без ужасающих корявых ветвей, норовящих воткнуться в глаза так, что даже очки не помогут, — а разбивать их нельзя было, от матери прилетит по первое число; откуда ни возьмись на неё буквально наскочила странная девушка. Её дублёная шубка с лисьим пушистым мехом была покрыта инеем, а под ней волочился огомный рыжий хвост, правда, пока непонятно, — настоящим он был или искусственным. Но больше всего внимания привлекала рыжая маска лисицы, выполненная из папье-маше с приклеенным к ней точно таким же, что и на шубе, мехом. Она была жутковатой, но при этом красивой. — Эй, красавица, что ты тут одна делаешь так рано? — спросила девушка, и её голос был похож на звонкий ручеёк. — Ты из новеньких? Я тебя раньше здесь не видела! — Я… я в школу иду, — пробормотала Тоня, не решаясь поднять взгляд на незнакомку. — В школу? В такую рань? Да ты герой, — рассмеялась Лисица, и смех её был заразительным. — Как тебя зовут-то, зеленоглазая? — Тоня… Антонина, — ответила девочка, пытаясь рассмотреть лицо под маской, но ничего не получалось. — А меня — нет! — заливисто засмеялась девушка-лиса, словно это была лучшая шутка на свете. — Держи, — сладостно пролепетала она, протягивая Тоне конфету в яркой обёртке, название которой отчётливо напомнило Петровой её любимый вид конфет, о которых их семье пока можно было только мечтать, в силу отсутствия достаточного количества денег. — Я так рада, что ты приехала! Теперь нам будет веселее. Я люблю танцевать макарену! — девушка продемонстрировала пару незамысловатых движений околоиспанского жаркого танца, так сказать, своё видение этого танцевального искусства.       С последней фразы у Тони в голове всплыл ночной кошмар, как танцующие звери с окровавленными пастями кружатся в ночной мгле. Она вздрогнула. Лисица, танцы, звери во сне… или наяву, под покровом ночи? Неужели всё это было не сном, а предзнаменованием? Может быть, это и была та самая Морозова, о которой вскользь упомянул хулиганистый шатен?       Лисица, заметив её замешательство, весело глянула на новенькую, а её голубоватые глаза красиво блеснули в прорезях маски в свете ещё не зашедшей Луны. — Ну, чего ты замерла? Пойдём, я тебе покажу, где здесь можно срезать дорогу, а то утащат тебя мои друзья в лес, и след твой простынет. Дети пропадают, али не слыхала? Меня Алисой, кстати, звать-величать.       По коже пробежал холодок, смешанный с окоченением из-за лютого сибирского мороза. Слова незнакомки глубоко вонзились в память, оставляя какой-то привкус горечи на языке, от которого так и веяло неприкрытой свирепостью. И это ещё Антонина отказалась от сладкого угощения, посчитав Алису маньячкой-педофилкой. Или милфой, если быть точнее. Сто лет Петрова-средняя не знала бы эти слова, кабы в один прекрасный день, ещё живя в квартире, случайно не подслушала разговор родителей, упрекающих друг друга в том, что их старшая дочь, в силу своей наивности, вполне может когда-нибудь оказаться в лапах этого самого педофила, о природе которого маленькая Тоня тогда ещё не догадывалась. И почему-то ей показалось, что родители говорили о педофилах и милфах с каким-то неопределённым благоговением, будто задолбались постоянной нелюдимостью дочери, в возрасте которой многие дети уже встречаться начинают.       Алиса улыбнулась, и Тоня, на свою собственную неожиданность, улыбнулась ей в ответ, хотя в голове роились мысли, велящие девочке поскорее бежать и не оглядываться на чудную незнакомку, невзирая на то, что чудной в глазах Алисы сейчас выглядела она сама. В этом глухом сибирском посёлке она, кажется, только что нашла первую подругу, правда, с визуализацией маньячки-зоофилки, заманивающей конфетами.