Убить сталкера

Рыдания сменились на тихие, горячие слёзы, что скатывались по щекам и впитывались в родную, до этого и так влажную подушку. Чёрные волосы вновь распластались по наволочке. В зелёных глазах, что блестели в тёплом свете настольной лампы, за долгое время появились благодарность и доверие. Заика крепче сжал его руку в своих, пытаясь передать часть собственных сил. Он впервые видел Новичка таким. Слабым. И ему было где-то глубоко страшно. Обычно это Новичок всегда поддерживал друзей, был рядом, когда они плакали. Новичок — отличный пример командира, которому не плевать на команду, кроме... кроме некоторых. Очкарик держал глубоко внутри себя некоторое... умиление, видя Новичка таким. Заика ни в коем случае не осуждал Новичка за слабость, не кричал в ответ, просто был рядом. Он был счастлив, что Новичок ему доверился и открылся искренне. Заика понимал всю его боль, словно сам её только что пережил. Черноволосый подросток смотрел в уверенные, карие глаза, теперь говоря без угроз, своим охрипшим и ослабевшим голосом. Его дыхание заметно успокоилось, но лицо всё так же было полно боли. — Я... мне так больно... я так устал бороться... Заика медленно кивнул. — Ты слаб сейчас, и это правда, и это нормально. Ты д-долгое время был сильным для нас. Теперь дай быть сильным для тебя. Взгляд зелёных глаз медленно перешёл к шершавым обоям неприятного телесного цвета, словно пытаясь в них найти ответ на вопрос, который был без ответа. — Заика... может ты знаешь? За что они так со мной? Все эти... нелюди. Зелёные глаза вновь вернулись к карим, с вопросом и надеждой. Заика грустно покачал головой, отвечая искренне и с болью. — Я не знаю, Новичок. Но одно я знаю точно: я не буду таким же, как он. Я вижу, что он сделал с тобой, и... это неправильно. Это... ниже плинтуса. Хуже некуда. Новичок кивнул. Милашка заинтересованно смотрела на него, выглядывая из-за плеча, и чуть булькнула, подтверждая слова хозяина. Новичок слабо, очень слабо, улыбнулся. Заика увидел эту мимолётную улыбку, и ему захотелось её защитить от всего несправедливого, жестокого мира. Голос Заики сам стал неуверенным и полным боли, но он говорил твёрдо, ругая того, кто сейчас даже не подозревал об этой сцене. — Это неправильно. Пусть мы ему и не друзья, почти никто, но нельзя было так поступать. Заика виновато всматривался в зелёные глаза. Новичок увидел в глазах за вспотевшими линзами очков тень сожаления и боли. — И мы втроём поступили... очень глупо и наивно. Как дети. Никто из нас не осознавал твоей боли и то, что ты пережил. Но я теперь в-вижу, Новичок. Я вижу тебя. Я вижу твою боль. Я хочу быть рядом. Измождённый подросток посмотрел на своего друга по-новому. Не просто как на ребёнка, ровесника, друга, а человека, что вырос морально и увидел чужую боль. Новичок судорожно, но спокойно выдохнул. — Ты... ты единственный человек в мире, кроме моей мамы, конечно, кому я теперь полностью и искренне доверяю. Заика улыбнулся слегка дрожащей, но искренней улыбкой. Каждое слово было бальзамом для души, но оно пришло с больным осознанием, что Новичок не мог никому доверять, кроме своей мамы, которую когда-то так же предал собственный муж. И... Заика начал находить схожести в их характерах. Мама Новичка так сильно была похожа на своего собственного сына, не только внешностью и чёрными волосами, но и характером. Заика догадывался, что за образом "божьего одуванчика" мамы Новичка скрывается нечто большее. Командирское, что было так видно в Новичке. Заика убрал одну руку, медленно потянув её к лицу Новичка. Подросток не сопротивлялся. Тёплый большой палец правой руки вытер дорожку из слёз, касаясь холодной щеки, как фарфора. Кожа Новичка стала очень бледной за эти четыре дня, что он не выходил из комнаты. Он сильно похудел. Но Заику ничего не пугало. Он был сильным. Для Новичка. Заика с новой уверенностью и силой для борьбы взглянул в зелёные глаза. — Мне очень приятно это слышать и понимать. А теперь послушай меня. Рука полностью и мягко легла на лицо. Новичок внимательно взглянул на него. — Я не хочу сломаться сам, чтобы потом делать подобное с другими. Я и раньше в нём сомневался, но теперь я точно решил, Новичок. — Что? — Я никогда не стану таким, как он. Заика отказывался от взрослого себя. Это чувствовалось почти физически. Голос Новичка дрогнул вместе с дыханием. — Правда? Заика крепко сжал уже тёплую, слабую руку, уверенно кивнув. — Я обещаю. И если у меня не получится... ударь меня по лицу. Повисла неловкая тишина. Спустя пять секунд Новичок слабо прыснул от смеха. Его лицо вновь озарила слабая улыбка. — Но ты это... не подведи. Ударить я тебя просто так могу... Заика не унимался. Он обеспокоенно оглядывал Новичка, словно тот не воспринимал всерьёз его слова. — Новичок. Мы будем б-бороться. Вместе. Против... против него. Новичок испуганно, но слабо замотал головой. Зелёные глаза слегка расширились. Он про себя что-то пробормотал, словно пытаясь отогнать нахлынувшие образы угнетателя. Новичка пробили страх и ужас. Его дыхание вновь участилось, вместе с биением сердца. Тело неконтролируемо задрожало. — Против... него? Он сильнее, Заика... Неизвестно, что он может с нами сделать, если мы будем... давать отпор... Например, ночью он может каждому внедрить чип и подчинить волю себе... Новичок представил страшные картины: он, как бездушная кукла, делает всё, что Таинственный Мужик, словно кукловод, скажет делать. Взгляд снова стекленел. Казалось, он только что забыл это горение алых линз, что виднелись ему в темноте комнаты, но теперь вновь вспомнил, и ему показался образ, стоящий в углу комнаты и наблюдающий за ними. От ужаса рука Новичка до боли сжала руку Заики, но Заика лишь стиснул зубы от внезапной боли. Заика начал вновь разговаривать с ним. Ощущение руки на щеке вдобавок к успокаивающему голосу, а не к механическому басу, постепенно вернуло Новичка в реальность. Милашка, выглядывающая из-за плеча Заики, прилипшая к его горбу, словно пиявка, склонила голову в вопросе. Заика уверенно замотал головой, успокаивая решительными карими глазами, а не равнодушным светом алых линз. — Новичок. Он этого не сделает. Он может и чокнутый, но не до такой степени. Н-но если он предпримет хоть какие-нибудь действия... Очки Заики опасно блеснули. Милашка начала медленно меняться в размерах, становясь намного больше, чем была до этого. Её милая мордочка без лица, с одними белыми глазами, начала преображаться в более демонические. Новичок знал, что это существо питалось отказом хозяина от чего-либо. Он понимал, что, когда Заика отказался от самого себя, её было не остановить. На лице Заики появилась нечитаемая улыбка. — Милашка будет не очень этому рада. Заика неловко отряхнулся от прежнего состояния. Милашка тоже вернулась в свой привычный размер. Новичок серьёзно, но тихо оглянул Заику, как родитель смотрит на провинившегося ребёнка. Заике стало вдвойне неловко и стыдно. — Если мы убьём его, мы не станем лучше, чем он. Заика убрал руку с его щеки, вновь стирая пот со лба от душного воздуха. Он нервно сглотнул. Новичок расслабился. Прежний Заика вернулся, и его голос вновь стал быстрым и прерывистым от заиканий. Прежний командирский тон Новичка, хоть и слабый, но вернулся, и Заика безумно рад был этому. — Новичок, я п-понимаю, но... но мы обязаны в-в-ы-ытеснить из него самые и-и-искренние извинения. Он будет умолять нас, ч-чтобы мы его п-простили за всё. Мы з-з-а-аставим его рыдать, как ты рыдал эти дни. Заика гордо вскинул грудь. Новичок сразу узнал в этой позе какого-нибудь супергероя из любимых комиксов Заики. Милашка ему подыграла, трагично смотря вдаль. Он всегда мечтал геройствовать и прямо сейчас чувствовал себя главным героем истории, где должен заставить главного злодея извиниться за все свои деяния. Его глаза горели фанатичным блеском в полумраке. Он поднял палец вверх. — Он не понимает, с кем связался, Новичок. Он, к-кажется, забыл, что мы тут главные герои, как Бэтмен, а он наш Робин, скорее. Мы е-единственные, кто спасёт мир. А Пожиратель тогда... наш дворецкий. Новичка вновь сразила усталость. Кровать сильнее поглотила его, словно его тело стало в сотни раз тяжелее. Командирский живой тон пропал так же внезапно, как и появился. Словно из него высосало все последние силы. Он смотрел на Заику, поигрывая в голове недавние свои прозвища, которые дал ему со злости. Ему стало стыдно. Блеск карих фанатичных глаз сменился на беспокойство. Заика вновь остыл, став серьёзнее и спокойнее. Милашка тоже опустилась. Он двумя руками сжал руку Новичка. В зелёных глазах снова были грусть и боль. — Заика... ты не ушёл... даже когда я начал тебя... оскорблять... Слёзы подступили к глазам. Как он мог? Назвать этого лучезарного мальчика такими противными прозвищами и послать куда подальше? Не верить в него? Заика медленно, но уверенно мотал головой. — Это ничего, Новичок. Ты защищался. Это было нормально и п-правильно. Главное, что ты... что тебе лучше. Чуть, но... но я позабочусь о т-тебе... твоих родителей, кажется, дома нет. Новичок дрожаще вздохнул. Он чувствовал тепло рук, видел свет, словно излучаемый Заикой, который пошёл против тьмы Таинственного Мужика. Чувствовал его решимость, веру, надежду и силу бороться. Всё то, чего сейчас не хватало Новичку. — А, они... Мама теперь, типа, психотерапевт, ведь, кажется, единственная в адеквате после события с куполом. Почти все говорят про реальный сон, словно длящийся беспрерывно пять лет. Заика заметно задумался. — Это странно. Будто в один с-сон попали? — Да... вроде так. А отец... — он опустил глаза. — Ты сам, наверное, понимаешь, где он сейчас. До Заики дошло. Он вспомнил, что отец Новичка — глава Отдела Х, в котором правда только он и Крутой Шериф. Они вместе гнались за Таинственным Мужиком как за преступником. Но теперь, когда он спас весь город от нападения Пожирателя Миров, его стали уважать. Что уж тут говорить, если отец Новичка подозревал не только Таинственного Мужика в аномалиях города, но и собственного сына, который таскается с этим мужчиной и друзьями. Заика неловко улыбнулся. — Сталкерит за Таинственным Мужиком? Новичок поднял на него взгляд, полный подтверждения его вопросу. — Как ебучий влюблённый психопат. Вновь реальность. Нахлынувшие воспоминания. Отец. Пожиратель Миров. Таинственный Мужик. Все они в той или иной степени использовали Новичка ради своих интересов. Заика заметил изменения во взгляде, где вновь всплыла внутренняя боль. Голос Новичка стал почти неуверенным. — Знаешь, Заика... Новичок поддался этим воспоминаниям. Заика приготовился слушать. — Я ведь... я ведь думаю обо всех, кроме себя. Я переживаю о вас, потому что вы мои друзья. Я переживал... переживал о Таинственном Мужике. Думал о нём и гадал, почему он стал таким, каким стал. И почему говорит, чтобы ты стал таким же. И почему считает, что сам стал Таинственным Мужиком? В зелёных глазах вернулась та самая мудрость не по годам и осознанность. Заика удивлённо приподнял брови. — Ты думаешь, что... он... сам себя обманывает? Новичок уверенно кивнул. — Всё возможно. И ведь иногда, Заика, я видел в нём что-то хорошее. Помнишь то приключение, когда нас вчетвером через обман затолкали в «виртуальную игру»? Заика помнил своё недовольство по поводу этого. Пока его друзья веселились, он ворчал о том, что надо мир спасать. Новичок продолжил. — Мы впервые встретились там с Пожирателем Миров, думая, что это злодей игры. Но это оказалась не игра. А реальная планета, которую он захватывал. Очкарик вспомнил эту планету. Эпсилант Дельта Пси. Сопротивление. Армия дроидов Пожирателя Миров. Реальные трупы. Всё это казалось игрой. — И тогда... он угрожал Таинственному Мужику. Я был недоволен, думая, что это, ну, очередной его тупой урок. Но оказалось, что... нет. Новичок чувствовал, как его руку нежно гладят, давая силы продолжать. — И когда он осознал, что на той планете был не только Пожиратель Миров, но и мы, мне кажется, Заика, что он тогда правда искренне испугался. Я слышал его крик, даже искажённый сквозь маску. Это был крик ужаса, хоть и в его манере. Одновременно у обоих всплыл тот самый крик и слова. «Господи, дети, бегите отсюда!» Заика удивлённо открыл рот от осознания. — Господи, это же... это так в м-моей манере! Новичок убедился в этом сам. Это было заикинское. — Мне до сих пор кажется, что он испугался тогда искренне, а не из-за чувства долга сохранить наши жизни для спасения мира. Мудрость не по годам снова сменилась болью и пустотой. — И поэтому, когда он «умер»... я простил его, и мне было искренне жаль. И перед его «смертью» я думал о нём. Я задавался вопросом...