Выдыхай

Новичок недовольно заворочался, неохотно и медленно поворачивая голову к источнику звука. Наконец Заика увидел его лицо. Оно было бледным... худым... опухшим от слёз. Дрожащие, бледные губы были чуть приоткрыты, сглатывая воздух. Его глаза, обычно зелёные и мудрые не по годам, начали медленно открываться, но Заика не увидел в них прежней мудрости. Только боль и пустоту. Новичок почувствовал касание, услышал знакомый голос. Взгляд сфокусировался на пришедшем, нежеланном госте. Глаза резко расширились от ужаса. Он увидел блеск очков в тусклом свете, знакомые черты лица, слегка косящий левый глаз. На мгновение ему представился совсем другой человек — такой же, но старше. Дыхание замерло. Сердце в груди билось, словно птица в клетке. Он видел не Заику, а человека, который довёл его до такого состояния. И который, видимо, пришёл... зачем? Извиниться? Спросить, как дела? Подросток испуганно закричал. Заика отпрянул, отдёрнув руку от плеча. Новичок вскинулся, и кровать под ним скрипнула. Он резко потянулся к другому краю кровати, до жути механически хватая с прикроватной тумбочки канцелярский нож с выдвинутым лезвием. Встав на кровати, он смотрел на Заику, который поднял руки. Нож был направлен прямо на него. Заика задрал голову, стараясь смотреть спокойно, но внутри бушевал испуг. Ему хотелось защищаться, но он понимал, что Новичок ничего не сделает. Он лишь запугивает. Сверху горели зелёные глаза, полные ненависти, вызванной испугом, и смотрели на до безумия спокойные карие глаза за очками. Новичок угрожающе вновь направил лезвие в сторону очкарика, и оно пронеслось возле чужого носа. Охрипший голос прерывистым криком разлетелся по комнате: — Отойди! Не лезь! Заика послушно сделал шаг назад. Фантики и сухие, скомканные салфетки прогибались под чёрными подошвами. Потом он сделал ещё шаг, и ещё, пока не почувствовал спиной шелест чуть засохших листьев растения, а ногами — твёрдость посадочного горшка. Заика медленно опустил руки, но Новичок снова пригрозил, и ему пришлось их вернуть. Новичок изо всех оставшихся сил строил вокруг себя хоть какую-нибудь границу, глядя на то, как другие сломали все остальные. Подросток держал канцелярский нож, всё ещё стоя на кровати. Предмет дрожал вместе с его дрожащей рукой. Вновь хриплый крик разнёсся по душной комнате, и это был единственный громкий звук. Заика чувствовал, как его уши закладывает, но понимал: Новичку нужно выговориться, а его угрозы — всего лишь защитная реакция. Его командир всегда переживал о других, не думая о себе, и это был его шанс высказать накипевшее. — Не подходи ко мне! Не подходи! — кричал Новичок. — Стой на месте! Лицо Новичка исказилось в гримасе ненависти, направленной сейчас на одного человека, но Заика даже не дёрнулся. Ни один мускул не дрогнул на его спокойном лице. Он должен быть сильным, молчать и слушать. Милашка молча смотрела на друга хозяина, не моргая. Новичок нервно и шумно дышал, приоткрыв рот. Каждое слово давалось ему с трудом, ведь голос и так был охрипшим от рыданий этих четырёх дней. Подросток резко застыл. К Новичку пришло понимание. Он чуть наклонил голову вбок, сузив глаза, фокусируясь на спокойном друге. Голос сменился на злой, почти рычащий. — Я понял, кажется... я знаю, зачем ты пришёл! — пропел Новичок, но сразу его тон снова сменился на крик. — Он тебя прислал сюда! Он сказал, чтобы ты вернул меня. Чтобы ты сказал что-то вроде: «Послушай, там спасение мира, туда-сюда»... — Он? Кто он? Таинственный Мужик? — промелькнуло в голове у Заики, но он ничего не ответил. Он продолжал слушать, с поднятыми вверх руками, как пойманный полицией преступник. Жар комнаты обдавал его тело в тёплом свитере, но это не волновало. Лезвие вновь сверкнуло. Злой шёпот разнёсся по комнате. Новичок стоял, чуть наклонив голову вбок. На удивление, он ровно держался на ногах. Его вторая рука была чуть вскинута в воздух. — А теперь послушай меня... Шёпот вновь перешёл на крик, но Заика не дрогнул. — Пошёл на хуй, Заика! Ты так и скажешь, потому что никому не важно то, что я чувствую! Всем плевать. Ему... ему особенно! Эти слова, произнесённые с ненавистью, скрывали боль, которую подросток отчётливо услышал. Заика стоял не шевелясь и, казалось, не дыша. Каждое слово ледяным осколком стреляло ему в душу. Новичок продолжал: — Дай угадаю. Он тебе дал, наверняка, ебучую инструкцию или сценарий, что говорить в той или иной ситуации? Дал инструкцию, как к сломанной игрушке, которую надо починить, чтобы она спасла ебучий мир. Он развёл руками, глядя перед собой. Словно предлагал Заике посмотреть на него, посмотреть, что с ним случилось. Лицо исказила дрожащая, слегка безумная улыбка. — Заспойлерю тебе: у тебя не получится, Заика. Я просчитал все твои сценарии, все твои пустые слова. Он опустил руки. Они бессильно упали по бокам. Зелёные глаза опасно блеснули, вновь обратившись к Заике. Очкарик стоял непоколебимо. Ненависть и оскал озарили его обычно спокойное лицо. Голос Новичка стал угрожающим, и каждое слово было выплюнуто желчью. — Ты такой же, как и он. Ты станешь им же. Поздравляю, кажется, ты всегда этого хотел — стать ублюдком. Только и слышу от тебя в его сторону восхищение, что он такой, он сякой... Заике было... больно, но он понимал, что Новичок говорит это не со зла. Он молча принимал, не отрывая взгляда от зелёных глаз, что были выше и дальше. Новичок кивнул, словно подтверждая свои слова. — Да, он — всё, а Новичок — вновь никто. Вновь кукла на сраных ниточках сраного кукловода, которая не "работает" как надо, возмущается и вообще смеет иметь собственное мнение?! Он спустился с кровати на пол. Заика внимательно за ним наблюдал. Свет падал на измождённое тело. Подросток впервые увидел странные, тёмные пятна на предплечье левого рукава. Он не отрывался от зелёных, злых и пустых опухших глаз, что теперь были почти наравне. Канцелярский нож вновь был вскинут в его сторону. — Ты! Ты простил его за эту сцену, потому что ты не видел того, чего видел я! Вас троих там не было, потому что вам было плевать. Вам всегда было плевать. Вы же втроём делите мир только на чёрное и белое, а я пытался выслушать! В его глазах блеснула боль недавних событий. Новичок угрожающе начал приближаться, остановившись посередине комнаты от нахлынувших воспоминаний. Лезвие ножа блестело в свете настольной лампы. Взгляд вновь стал пуст. Он словно не видел Заику. Его голос стал пугающе спокойным, но полным боли. — Я пытался понять две стороны. Услышать мнения. Понять, почему Пожиратель Миров такой. Из-за его рабского прошлого, конечно. А когда я узнал его план... я перестал что-либо понимать. А потом... Рука с ножом упала, опасно опустившись возле ноги. Заика хотел было спохватиться, но так и стоял. Голос Новичка перешёл на шёпот. — Потом он... он убил его. На моих глазах, на глазах его бывшей команды, когда он был Первым капитаном. Все... все поверили. Аплодисментов не хватает, букетов не нужно, спасибо. Его глаза вновь сфокусировались на Заике, который почти вздрогнул, но сдержался. Он не показывал слабости, не давал понять, что сдаётся, что ему самому больно. Вспомнив убийство Таинственного Мужика, глаза Новичка наполнились слезами, что стекали по бледным, исхудавшим холодным щекам. Словно он вновь переживал этот момент. Внутри Заики всё сжалось. Он не был там, но представил эту картину. Сочувствие пришло головокружением, но он не поддался. Голос вернулся, хриплый и тихий, еле слышный сквозь всхлипы. — Я плакал, Заика. Навзрыд. Я пытался... пытался его поднять. Пытался... дать ему силы сражаться дальше. Я говорил, какой... я идиот, что пытался вмешаться... и... и всё исправить. А кровь всё вытекала... и вытекала!.. Он продолжал, а его слёзы бесшумно скатывались и падали на мусор. — Его шляпа казалась такой... такой... такой живой. Такой тёплой, когда я прижимал её к своей груди, смотря на его безжизненное тело. Словно его душа перетекла в неё, и он обнимал меня взамен, гладя по спине и говоря, что всё будет в порядке. Я почти поверил в это видение. Поверил, что он нашёл покой спустя очень много лет борьбы... И тогда я понял, что он был не злым и не добрым. Он был просто сломлен. Шёпот. — Я простил его, Заика. Простил за всё. За его тупой план, за его проделки, за его чокнутость. Я похоронил его в своём сознании, простившись. Сука, я даже две сраных гвоздики принёс. Голос стал на мгновение пустым. — А потом он вернулся. Живой. Он медленно через рот набрал воздух в лёгкие. Взгляд, в котором была боль, вновь стал злым и полным ненависти. Он поднял руку с ножом, переходя на крик. — И... что?! И зачем это всё было? План? Сценка? Договор? Убийца-союзник?! «Для спасения мира не важны эмоции»?! Ради чего всё это было?! Заика смотрел на Новичка с сочувствием, но не говоря ни слова и держа руки вверху. Очкарик с ужасом кое-что понял. Новичок увидел в Заике предателя, смотря, как на врага народа, и рычал: — И ты... ты простил его, пока я стоял в шоке. Я видел его. Живого. И рядом с ним его... убийцу. Убийцу, с которым он сейчас в союзе. Рука с ножом заметно задрожала, но он держался ровно, не выдавая внутреннюю слабость. — А каково было мне, когда вы втроем его простили, посчитав за план? Вы, блять, как предатели, сразу поскакали к новому союзнику. Его новому союзнику. Я стоял в шоке. Вы простили убийцу в моих глазах. Вы забыли про меня. Забыли, что я пережил. Заика чувствовал, как к глазам подступают слёзы, но он не дал им даже застить глаза. Заика... не осознавал ранее всей трагедии. Он помнил, как Новичок просто пришел, принёс шляпу и даже не стал есть мороженое. Он мало говорил, чтобы собственная команда, его друзья, не волновались о нём. Заика помнил, как Новичок винил себя во всем, а он, Заика, как слепой, всегда говорил, что он это и есть Таинственный Мужик, указывая на взрослого себя из другой реальности. «Для спасения мира эмоции не нужны» — слова, сказанные Новичком ранее, ударили под дых Заике. Только сейчас он осознал всю тяжесть той ситуации и слов, произнесённых... эх, легко догадаться. Заика вспомнил всё. Они втроем и правда подошли к Пожирателю Миров, убедившись, что он не враг. А Новичок остался позади, как лишний. Заика лишь боковым зрением тогда заметил, как Новичок начал что-то кричать Таинственному Мужику, а тот стоял скалой, что-то ему сказав, после чего Новичок зло отправил взгляд в землю. Заика тогда ничего не понял из ситуации, продолжая разговаривать с Пожирателем. Новичок вскинул руки, ударяя ими воздух. Он был зол. Слёзы с новой силой полились из глаз, и он рыдал, крича от внутренней боли. Заику вновь оглушило, но он слушал. — Каково было мне?! Кто-нибудь думал?! Новичок развернулся, отправившись обратно к кровати, не желая смотреть на предателя. Открытый канцелярский нож выпал из его руки на пол. Он больше не мог угрожать. Заика решил, что это его выход, и быстро, тихо шагнул в такт Новичку. Новичок вновь лёг, свернувшись клубком у стены. Стена стала понимающе слушать его, как и Заика, который теперь медленно шёл к подростку. Голос Новичка стал дрожащим. Он сжался, желая спрятаться, и плакал: — И я... я почувствовал себя... грязным. Использованным. Брошенным. Кинутым. Сломанным. Ненужным. Что мои эмоции — ничто, а он сразу всё. Они вдвоём сразу... всё. Заика продолжал идти, каждый шаг был смелее, чем предыдущий. Новичок продолжал разговаривать: — И, конечно, он притворился, словно ничего не было. Не подошёл, не объяснил спокойно, не, сука, даже не обнял. Не проявил сочувствия... И вы... вы, блять, особенно, друзья называются. Новичок почувствовал, как Заика, долгое время стоявший, начинает приближаться. Он грозно и резко повернулся, сев на колени на кровати и направив гневный взгляд на застывшую посередине комнаты фигуру. — Не... не подходи ко мне, Заика! Ты хочешь увидеть, что это всё сделало со мной?! Упивайся зрелищем, ботан. Он резко вытянул левую руку вперёд, задрав рукав. Заика невольно уронил взгляд на его руку, что освещалась тёплым светом. Заика ужаснулся глубоко внутри, не смея показывать. Его сердце сжалось от сожаления. На запястье и выше виднелись только-только заживающие раны. Это был способ. Способ кричать, когда никто не слышал или не хотел слышать. Заика поднял взгляд и увереннее посмотрел в зелёные глаза. Новичок продолжал плакать навзрыд, каждое слово давалось с трудом и всхлипами. Он еле дышал через рот. — Мне... никто не поймёт... мою боль... Раны были спрятаны упавшим рукавом. Руки медленно упали на кровать. Заика продолжал держать свои руки поднятыми, хоть это было уже невыносимо. Мышцы затекли, но он игнорировал эту боль. Он уверенно сделал медленный шаг в сторону Новичка. Зелёные глаза, моментом ранее полные боли и пустоты, вновь смотрели зло. Его лицо снова исказилось в оскале. Он выглядел как израненный, испуганный зверёк, что защищался от человека, чьих намерений не понимал. Новичок прижался к стене, сжавшись. — Сука, я же сказал не подходить, ты глухой?! Убирайся из моей комнаты! Убирайся из моей души! Поздравляю, взрослый ты меня сломал, — Новичок сделал заметную паузу, чтобы слова осели в комнате. — Надеюсь, ты этим гордишься, падаль! Злой подросток упал на кровать, вновь свернувшись клубком, не желая смотреть на маленькую версию манипулятора. Казалось, он плевался в стену. — Такой же, как и он. Высокомерный кусок дерьма. И только и думаешь о том, какой он крутой... Заика бесшумно выдохнул, не обращая внимания на слова. Его голос, слегка дрожащий, но без заикания, пробрался сквозь расслабленные губы. Он остановился у кровати. — Новичок... тебе страшно... я... вижу... твою боль... Услышав это, подросток развернулся, почти смеясь в лицо другу. — Ха?! Откуда тебе видеть? Откуда тебе знать, что я чувствовал в тот момент?! Лучше проваливай и не мозоль глаза своим жалким присутствием, — он развернулся к стене. — На это тошно смотреть... Заика аккуратно и бесшумно сел на край кровати, развернувшись к Новичку максимально боком. Левый глаз слегка косил. От пота очки скатились на кончик носа. Заика подправил их, вытирая пот от душной комнаты зелёным рукавом. Голос был настолько успокаивающим, что Новичок вздрогнул. Теперь он лежал на кровати ровно, смотря прямо на Заику. — Новичок. Я вижу. Тебе больно. Я хочу... хочу помочь тебе. Пустые и полные боли зелёные глаза смотрели на него. Новичок медленно покачал головой. На нём не было злости или гнева. Ничего не было. — Мне... мне уже ничто не поможет... и никто. Заика аккуратно, словно прикасаясь к драгоценности, прикоснулся к левой, ледяной руке Новичка, нежно, но крепко сжимая её в своей. Подросток не поддавался, не угрожал, не кричал. Он просто был. Карие, уверенные и спокойные глаза смотрели прямо в зелёные. Голос Заики был... приятным. Заикание только подчеркивало какую-то сказочность. — Я вижу, что ты пытаешься построить хоть какую-нибудь ч-черту вокруг себя. Хоть какой-нибудь барьер, чтобы был. Я в-вижу, что другие ломали каждую черту, показывая, что ты ничего не з-значишь. Он сильнее сжал пассивную руку, но нежно. Его голос был твёрдым, но тихим и уверенным. Очки доброжелательно блестели на свету настольной лампы. Заика чуть наклонил голову к Новичку. — Но теперь... теперь у тебя есть я. Мы будем вдвоём строить вокруг нас стену. Новичок чувствовал, как с каждым словом что-то внутри, что было сломано, медленно строилось обратно, что давало тепло и уверенность в завтрашнем дне. Он не мог поверить. Слёзы медленнее начали литься из его глаз, а лицо было расслабленным. Почти неуверенный шёпот сорвался с дрожащих губ. — Что? — Мы покажем, что мы значим. Что мы значимее, чем... чем спасение всего мира. — Чего? Новичок чуть удивлённо хлопнул глазами. Он видел. В карих глазах напротив не было ни капли сомнения. Только чистая правда, в которую верилось с трудом. Новичок медленно покачал головой. Его тихий охрипший голос был полон неверия. — Ты... ты лжёшь... Это звучит как какая-то... инструкция... или сценарий... Заика покачал головой в ответ. — Это сценарий ж-жизни, Новичок. Мне никто его не давал. Я сам решаю свою судьбу. И моя судьба не б-будет как у... как... у него. Последние слова были холодными как сталь, но уверенными. Заика сомкнул свою вторую руку на левой руке Новичка, согревая. Заика не улыбался. Новичок нервно усмехнулся сквозь вновь подступающие слёзы. — Тебя подменили... Ты клон. Настоящий бы Заика такого бы никогда... никогда не сказал. Ты какой-то... антифанат. Заика серьёзно посмотрел в зелёные глаза, словами словно вынося вердикт. — Нет, Новичок. Я — это я. И я постоянно ошибался, путая себя с ним. Новичок медленно переместил взгляд на чёрное существо с белыми глазами. Милашка уверенно кивнула, соглашаясь со всеми словами хозяина. Слёзы вновь хлынули из зелёных глаз. Слёзы облегчения. Он прерывисто дышал, его грудь тяжело поднималась. Вновь всхлипы заполнили душную комнату. Он чувствовал сомкнутые руки на своей руке, и, казалось, это было единственным якорем, удерживающим его в мире, где он был никем. Заика крепче, но всё так же нежно сжал его руку. Его командир, такой же, как и он, двенадцатилетний мальчик, обычно сильный и серьёзный, открылся и позволил себе быть слабым. И Заика был готов защищать своего друга... от самого себя. От своей взрослой версии.