Проблемная точка

Тусклый свет интермиссии едва пробивался в узкий коридор на втором этаже особняка. Хандрик (АУ-Шанс) нес Азуру кружку чая – тот самый, с мятой и ложкой меда, который всегда его немного успокаивал после тяжелых раундов. Он знал, что Азур сегодня особенно измотан, пытался успокоить Ту Тайм, после стычки с канонным Ноли. Его собственные руки чуть дрожали, но он крепче сжал кружку, чувствуя знакомую теплоту через керамику. Это был его маленький ритуал, его способ сказать «я здесь», «я помню», «спасибо». Он уже почти дошел до двери комнаты Азура, когда услышал голоса из-за нее. Не ссору. Не усталые вздохи. А... смех. Тихий, счастливый, непринужденный смех Азура. И другой – громкий, раскатистый, полный жизни. Смех канонного Шанса. Хандрик замер как вкопанный. Нога не шла вперед. Он прислушался. «...и тогда он такой, с абсолютно серьезным лицом: «Это не баг, это фича!» – доносился веселый голос канонного двойника. И снова смех Азура– не тот, что был с ним, уставший, но ласковый. А другой – легкий, без груза, будто сброшенный с плеч тяжелый плащ. «Боже, – сквозь смех произнес Азур, и в его голосе звучала непривычная живость, – мне бы твою уверенность, Шанс. Хотя бы грамм.» «Да брось! – парировал канонный Шанс. – Давай я тебя научу. Первое правило: никогда не сомневаться в своей правоте. Даже если ты несешь полную чушь. Второе...» Хандрик не слышал второго правила. Кровь стучала в висках, заглушая все звуки. Он медленно, словно во сне, сделал шаг к щели в дверном проеме. Они сидели на подоконнике. Азур спиной к двери, канонный Шанс – напротив, развалившись с привычной небрежной грацией. Азур держал в руках не книгу по психологии и не блокнот с заметками о состоянии «пациентов». Он держал колоду карт. Канонный Шанс что-то показывал ему, его пальцы ловко выписывали сложный флориш, и Азур смотрел на эти движения с такой концентрацией и... восхищением, с каким никогда не смотрел на дрожащие руки Хандрика. И тогда канонный Шанс сделал это. Он небрежно, словно так и надо, положил руку Азуру на плечо, потряс его слегка, продолжая что-то рассказывать. И Азур... не напрягся. Не отстранился с той вежливой, но усталой улыбкой, которой он иногда отгораживался, когда Хандрик цеплялся за него слишком сильно. Нет. Он лишь чуть шире улыбнулся, и его плечо под дружеским хлопком расслабилось. Удар был настолько физическим, что Хандрик аж отшатнулся от двери. Тепло от кружки вдруг стало обжигающим. Он смотрел на эту картину: его Азур, его якорь, его единственная опора в этом аду... сиял. Сиял от внимания человека, который был всем, чем Хандрик не был – сильным, уверенным, цельным, не обремененным грузом страха и боли. Мысль, которую он гнал от себя, врезалась в сознание с леденящей ясностью: Он сменил меня. На лучшую версию. На того, кем я должен был быть. На того, кто не ноет, не трясется, не будит его по ночам криками. Кто приносит смех, а не слезы. В горле встал ком. Дышать стало нечем. Рука с кружкой дрогнула, и горячий чай плеснул ему на пальцы. Он не почувствовал боли. Он чувствовал только ледяное, тошнотворное пустошествие внутри. Он больше не мог это видеть. Развернулся и почти побежал по коридору, спотыкаясь о собственные ноги. Горячий чай проливался на пол и на его рубашку, но он не замечал. Ему нужно было спрятаться. Исчезнуть. Он ворвался в свою комнату, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, тяжело дыша. Кружка выпала из ослабевших пальцев и с глухим стуком разбилась о пол, оставив лужу чая и осколки. Он скользнул по двери на пол, поджав колени, и судорожно обхватил себя руками, пытаясь сдержать рыдания, которые рвались наружу. Снаружи, из-за двери, снова донесся счастливый смех Азура. Звук, который раньше был для него бальзамом, теперь резал слух, как стекло. Он был заменен. Окончательно и бесповоротно. И самое страшное было в том, что он понимал – почему. Он бы и сам предпочел того, другого Шанса. Того, кто не был сломанным, жалким, вечно ноющим эхом самого себя. Хандрик зажмурился, пытаясь загнать обратно предательские слезы, но они текли сами, горячие и горькие, оставляя соленые полосы на щеках. Он остался один. Снова. Теперь даже его якорь, его последняя надежда, уплыл к солнечному, везучему берегу, оставив его одного в холодной, липкой тени. Тишина в комнате Хандрика была оглушительной. Смех из-за двери давно стих, но он все еще стоял у него в ушах, жужжа навязчивым, болезненным напоминанием. Ледяная пустота внутри сменилась знакомым, отвратительным жжением. Жжением стыда, ненависти к себе и старой, как мир, потребности в наказании. Если он такой никчемный, такой сломанный, что его бросил даже тот, кто клялся его защищать, то он и заслуживал только боли. Только подтверждения своей никчемности. Он поднялся с пола, движения были резкими, механическими. Слезы высохли, оставив на щеках стянутые соленые дорожки. В глазах – пустота и странная, отрешенная решимость. Первым на его пути попался канонный Нуб, несший стопку чистых полотенец. Хандрик шагнул ему навстречу, и его голос прозвучал неестественно ровно, без привычной дрожи: "Дай мне. Пожалуйста." Нуб, всегда нервный, вздрогнул. "Ч-что? Полотенца? Конечно, держи..." – он протянул верхнее. "Нет," – Хандрик покачал головой, его взгляд был стеклянным. – "Ударь меня. Сильно. По лицу." Нуб отпрянул, будто его ужалили. Полотенца рассыпались по полу. "Что? Нет! Я не буду! Ты с ума сошел?" – он залопотал, пятясь назад. – "Эллиот! Шедлетский! Кто-нибудь!" Хандрик не стал настаивать. Он лишь посмотрел на Нуба с каким-то странным разочарованием и поплелся дальше, оставив того в панике. Он нашел канонного Гостя 1337 в оружейной, чистящего свой нож. Гость поднял суровый взгляд, увидев бледное, исступленное лицо Хандрика. "Что случилось?" – спросил он привычным командирским тоном. "Наступи на мою руку," – тихо, но четко произнес Хандрик, опускаясь на колени и кладя ладонь на деревянный пол прямо перед ботинком Гостя. – "Ботинком. Со всей силы. Пожалуйста." Гость 1337 замер. Его бровь дернулась. Он видел многое, но это... "Встань, – приказал он жестко. – Немедленно. Это приказ." "Я заслужил это," – настаивал Хандрик, не двигаясь. Его глаза умоляли о жестокости, а не о пощаде. – "Я всё испортил. Я всех только тяну ко дну. Мне нужно... чтобы было больно. Так правильно." "Я сказал, встань!" – рявкнул Гость 1337, и в его голосе прозвучала сталь. Он не собирался участвовать в этом мазохистском спектакле. Он резко развернулся и ушел, оставив Хандрика на коленях посреди комнаты. Но Хандрик не унимался. Его разум, затуманенный болью предательства и вспышкой ПТСР, искал подтверждения своей никчемности. Он подошел к канонному Тафу, который молча чинил замок на двери. "Выбрось меня в туман," – прошептал Хандрик, хватая Тафа за рукав. Его пальцы дрожали. – "Оставь меня там. Я не вернусь. Все будут только рады. Скажи, что я сам убежал." Таф медленно повернул к нему свое каменное лицо. В его глазах мелькнуло не понимание, а холодное, безжалостное осуждение. Он не стал ничего жестикулировать. Он просто с силой отдернул руку, оттолкнув Хандрика прочь, и повернулся спиной, ясно дав понять, что даже не желает такого слушать. Каждая неудача, каждый отказ были для Хандрика новым доказательством. Вот видишь? Ты настолько жалок, что тебе даже боли не хотят причинить. Даже избавиться от тебя не хотят, потому что ты не стоишь и усилий. Он бродил по особняку, как призрак, приставая к выжившим со своими душераздирающими, извращенными просьбами – привязать его в подвале, запереть в чулане, сказать ему, какой он бесполезный и слабый. Люди шарахались от него, кто с испугом, кто с брезгливостью, кто с жалостью, которую он ненавидел больше всего. В конце концов, его нашел канонный Эллиот. Хандрик сидел, съежившись, в темном уголке кладовки, и монотонно бился головой о деревянную балку – тихо, но настойчиво, словно пытаясь вбить в себя какую-то мысль. "Эй, эй, эй, дружище, нет, нет, так нельзя," – Эллиот мягко, но твердо оттащил его, подставив свою ладонь под его лоб. Его лицо было серьезным и печальным. – "Что случилось-то? Говори." Но Хандрик не мог говорить. Он мог только беззвучно рыдать, уткнувшись лицом в плечо Эллиота, его тело сотрясали спазмы. Он был сломлен не просто предательством. Он был сломлен тем, что его самая темная, мазохистичная часть, та, что осталась от Айтраппеда, вырвалась наружу и не нашла даже того, чего жаждала – боли как искупления. Ему отказали даже в этом. Он остался наедине со своей ненавистью к себе, без выхода, без облегчения, в полной, абсолютной изоляции. И это было больнее любого удара. Эллиот не стал тянуть его в светлую гостиную, где могли быть другие. Он осторожно, почти по-отечески, подвел Хандрика в тихий уголок кухни, усадил на стул и налил ему стакан холодной воды. Рука Хандрика так тряслась, что вода расплескалась. Он не пил, просто смотрел на дрожащую поверхность, словно видел в ней все свое уродливое отражение. "Ну, – начал Эллиот, присаживаясь напротив. Его голос был мягким, но без слащавости. – Похоже, демоны вышли на прогулку. Давай поговорим с ними. Что случилось, Шанс?" Молчание. Потом тихий, надтреснутый голос: "Он...променял меня." "Азур?"– уточнил Эллиот, хотя и так все понимал. Хандрик кивнул,не поднимая головы. "Он смеялся с ним. С... тем. Со мной, но не сломанным. С тем, кем я должен был быть. Он... касался его. И не отстранялся." "И ты решил, что раз он нашел кого-то, кто вызывает улыбку, то тебя он больше не любит? Что ты стал не нужен?" – Эллиот говорил прямо, без обиняков. "Я никогда не был нужен!" – голос Хандрика сорвался в истерический шепот. Он сжал стакан так, что костяшки побелели. – "Я был обузой! Проектом для его доброты! А теперь нашелся кто-то... цельный. Без трещин. Кто не ноет, не трясется, не просыпается с криком... Кто не заставляет его чувствовать себя сиделкой! Я видел его лицо... он был счастлив. Со мной он таким не бывает. Со мной он только усталый." Он замолчал, переводя дух. Слезы снова потекли по его щекам, но теперь это были тихие, безнадежные слезы. "И если я такой никчемный...если я заслуживаю только того, чтобы меня бросили... то я хочу, чтобы это подтвердили. Чтобы было больно. Чтобы кто-то посмотрел на меня и сказал: 'Да, ты ничего не стоишь'. Чтобы это стало... осязаемым. Потому что внутри... внутри это просто бесконечная черная дыра, которая съедает все." Эллиот слушал, не перебивая. Потом тяжело вздохнул. "Шанс.Друг. Ты сейчас так запутался, что путаешь любовь с обслуживанием." Он наклонился вперед. "Любовь – это не про то, чтобы быть идеальным и никому не доставлять хлопот. И уж точно не про то, чтобы быть вечным источником радости. Азур выбрал тебя не потому, что ты был 'проектом'. Он выбрал тебя, потому что увидел тебя. Со всеми трещинами." "Но теперь он увидел того, у кого их нет!" – выкрикнул Хандрик. "Нет!" – Эллиот стукнул ладонью по столу, заставив Хандрика вздрогнуть. – "Он увидел другого человека! Другого Шанса! Это не замена! Это... как если бы у тебя был только черный хлеб, а потом тебе дали попробовать сладкую булку. Ты будешь есть булку? Да. Но это не значит, что ты разлюбил хлеб. Это значит, что ты... разнообразил рацион." Он помолчал, давая словам улечься. "Ты требуешь от него быть твоим спасательным кругом 24 часа в сутки.А у него самого, прости, сил нет. Он тоже человек. Ему тоже нужно иногда отдохнуть, посмеяться, почувствовать себя просто... человеком, а не костылем. И этот другой Шанс... он дает ему эту передышку. Не больше." Хандрик смотрел на него, и в его глазах медленно пробивалось слабое понимание сквозь толщу боли. "Передышка...– он повторил чуть слышно. – Но... он так на него смотрел..." "А как он смотрит на тебя? – мягко спросил Эллиот. – Когда ты просыпаешься от кошмара? Когда дрожишь? Он отталкивает тебя? Нет. Он обнимает. Он терпит твои срывы. Он здесь. Все это время. А один вечер смеха с кем-то другим – и ты уже готов наложить на себя руки? Это жестоко, Шанс. По отношению к нему. Ты обесцениваешь всю его многолетнюю заботу одним моментом." Хандрик закрыл лицо руками. Его плечи снова затряслись, но теперь это были не рыдания отчаяния, а тихие, горькие всхлипы осознания. "Я...я не хотел... Я просто... так больно..." "Знаю,– Эллиот положил руку ему на плечо. – Знаю, что больно. Но боль – это не повод ломать себя еще сильнее. И не повод пытаться заставить других сделать это за тебя." Он отодвинул стакан и посмотрел Хандрику прямо в глаза. "Ты хочешь,чтобы тебе стало больно? Хорошо. Вот тебе правда, которая будет больнее любого удара: Азур тебя любит. Даже сейчас. Особенно сейчас. И твои попытки причинить себе вред – это плевок в его любовь. Ты говоришь: 'Все, что ты для меня делал, ничего не стоит. Я все равно считаю себя мусором'. Вот это – по-настоящему больно. Не то, что ты просил у Нуба." Хандрик замер. Слова Эллиота, жесткие и безжалостные, достигли цели. Они вскрыли самый корень его мазохизма – не желание боли, а желание подтвердить свою ненависть к себе, даже ценой разрушения той малости любви, что у него была. "Что... что мне делать?" – прошептал он, и в его голосе была уже не агония, а потерянность. "Для начала – перестать искать у других подтверждения, что ты мусор. Они тебе его не дадут. Потому что это неправда, – сказал Эллиот твердо. – Потом... пойти к нему. Не с упреками. Не с рыданиями. А сказать: 'Я видел, ты смеялся с ним. Мне стало страшно, что я тебя теряю. И мне очень жаль, что я полез к Тафу с дурацкими просьбами'. И... дать ему возможность ответить." Хандрик медленно кивнул, вытирая лицо рукавом. Дрожь в руках поутихла. Боль никуда не делась, но она больше не была слепой, всепоглощающей яростью против самого себя. Она стала просто болью, с которой можно было жить. С которой, как ни странно, можно было идти к тому, кого боишься потерять больше всего на свете. И просить прощения не за то, что он сломан, а за то, что усомнился в любви того, кто все это время держал его на плаву.