Игла во тьме

Тусклый свет кухни особняка выживших резал глаза. Хандрик стоял у раковины, механически перебирая грязные кружки. Каждый скрип двери заставлял его вздрагивать – ждал ли он шагов Психолога, который так и не пришел после вчерашнего "разговора" с канонным Шансом у дуба? Или, может, надеялся, что войдет именно он канонный, сияющий и самоуверенный, чтобы в очередной раз продемонстрировать, чего Хандрик лишился и никогда не имел по-настоящему? Боль в ладони была тупой, навязчивой. Он сжал кулак над острым краем только что вымытой металлической миски, давя изо всех сил, пока белые костяшки не слились с бледной кожей, а под ногтями не выступила темная влага. Тупая, рвущая боль. Знакомая. Почти успокаивающая. Гораздо проще, чем та, что разрывала грудь изнутри – ледяная пустота, оставленная Азуром, и жгучее осознание собственной неполноценности. "Он променял. Потому что я – Шанс, но в ечно дрожащий, вечно жалкий. А тот – Шанс. Везучий. Целый." "Эй, Хандрик, подвинься, плита шипит!" Канонный Эллиот, вечно добродушный, но сейчас озабоченный сковородкой, слегка подтолкнул его локтем к стене. Толчок был несильным, дружелюбным, но Хандрик вскрикнул – коротко, резко, как раненый зверек – и шарахнулся в сторону, нарочито неуклюже, специально задев плечом раскаленную дверцу духовки. "Ай! Ой, прости, Эллиот! Я... я нечаянно!" Он схватился за предплечье, где ткань рубахи уже прилипла к краснеющей коже, ощущая знакомый, почти сладкий прилив жгучей боли. Физической. Осязаемой. Доказательство, что он все еще может что-то чувствовать. И что он заслужил это. Заслужил быть неловким, причиняющим неудобство, тем, кого отталкивают. Канонный Эллиот бросил к нему обеспокоенный взгляд: "Опаляешься? Давай-ка под холодную воду!". Но Хандрик уже отпрянул, прижимая руку к груди, к той самой пустоте: "Нет-нет, пустяки! Все в порядке! Не обращай внимания!" Его взгляд упал на АУ-Нуба – Трясуна. Тот сидел за столом, нервно кроша хлебный мякиш, его глаза бегали по комнате, как всегда полные неосознанного страха. Хандрик подошел, нарочито громко поставив рядом кружку. Трясун вздрогнул, роняя крошки. "Ты... ты как?" – начал Хандрик, голос звучал неестественно громко и натянуто. Он сел напротив, слишком близко, вторгаясь в личное пространство. – "Не боишься? Здесь ведь... все может случиться. Спектр, киллеры... или свои же." Он наклонился еще ближе, его дыхание сбивчивое. "Вдруг кто-то... обидит? Ударит? Или... или просто посмотрит так, что станет больно? Ты же знаешь, как это бывает?" Трясун съежился, пытаясь отодвинуться. "Я... я не знаю... Я просто сижу..." "Но ты же дрожишь!" – настаивал Хандрик, его голос приобрел странную, почти истеричную нотку. Его собственная рука под столом снова сжалась в кулак, ногти впивались в недавно нанесенные царапины на ладони. Боль пронзила остро. Хорошо. – "Видишь? Ты боишься. И это... правильно. Потому что больно. Всегда больно. Или должно быть больно. Иначе... иначе зачем мы здесь?" Он неосознанно потер место ожога о край стола, вызывая новый приступ жжения. Трясун замер, его глаза округлились от чистого ужаса. Не перед воображаемой угрозой, а перед этим странным, навязчивым блеском в глазах Хандрика, перед этой потребностью... в страдании? Он резко встал, опрокидывая стул: "Я... я пойду... Мне надо..." Но Хандрик уже не слушал. Его внимание привлек Шеф – АУ-Эллиот, стоявший у окна и мрачно наблюдавший за двором. Этот бывший каннибал, несущий в себе свою собственную тьму, казался Хандрику сейчас кем-то понятным. Тот, кто знал, что такое причинять боль. Может, он сможет... дать ему то, что нужно? Хандрик подошел вплотную. "Шеф," – его шепот был хриплым. – "Ты же... понимаешь? Как это... когда внутри все горит? И хочется, чтобы горело и снаружи? Чтобы кто-то... помог этому огню разгореться?" Он смотрел прямо в глаза Шефа, в их привычную грусть, ища – нет, требуя – отражения собственного отчаяния. Его рука непроизвольно потянулась к ножу, лежавшему на разделочном столе рядом. Не чтобы взять. Просто... чтобы коснуться лезвия. Напомнить себе. Шеф медленно повернул голову. Его взгляд, обычно отстраненный, стал острым, аналитическим. Он видел дрожь в руке Хандрика, неестественный блеск в глазах, след от ожога на рукаве. Видел ту самую, знакомую ему по собственному прошлому, извращенную тоску по разрушению, направленную сейчас внутрь себя и вовне – в виде этой жалкой провокации. "Понимаю," – глухо произнес Шеф. Его голос был низким, лишенным обычной меланхолии, наполненным внезапной, холодной яростью. Не к Хандрику, а к этому миру, к этому безумию, к их сломанным судьбам. – "Понимаю, что ты ищешь боль, Хандрик. Как щенок, который лижет рану, чтобы она гноилась сильнее." Он резко шагнул вперед, заставляя Хандрика инстинктивно отпрянуть к стене. "Но не здесь. И не от меня. И не от них." Он кивнул в сторону перепуганного Трясуна и озадаченного канонного Эллиота. – "Ты хочешь, чтобы тебя ударили? Чтобы подтвердили, что ты – мусор, брошенный своим Азуром? Так возьми и ударь себя сам. Стену. Дерево. Но не лезь к тем, кто и так еле держится. Твоя боль – твоя. Не навязывай ее другим, как оправдание." Слова ударили, как пощечина. Гораздо больнее, чем ожог или царапины. Хандрик съежился, вжавшись в стену, его дыхание перехватило. В глазах Шефа не было ни капли жалости, только презрение к этой демонстративной слабости, к этой попытке втянуть других в свое саморазрушение. В его собственной боли была мрачная сила, а в боли Хандрика – лишь жалкая, мазохистская театральность. Шеф развернулся и вышел, хлопнув дверью. Хандрик остался стоять у стены, дрожа. Физическая боль от ожога и царапин меркла перед этим новым, леденящим стыдом и осознанием. Даже в своем падении, в желании наказания, он оказался слишком слаб, слишком нелеп. Даже боль он не мог принять достойно. Он медленно сполз на пол в углу кухни, спрятав лицо в колени, и тихие, сдавленные рыдания наконец вырвались наружу, сотрясая его худые плечи. Он искал боль, чтобы заглушить другую боль, и нашел лишь новое унижение и ледяное одиночество в углу кухни, где пахло горелым маслом и отчаянием.