Пролог

      — Все ли я сделал правильно? — тихий шёпот пожилого мужчины улетел вместе с порывом ветра. Он сидел на крыльце старой рыбацкой хижины, перебирая в руках ленту — тонкую, выцветшую от времени. Она была ему дороже всего на свете, и каждый её изгиб нёс в себе отголоски прошлого. Столько лет, полных потрясений, боли и радости, отделяло амбициозного стража, стоявшего на карауле у восточных ворот, от этого сгорбленного старика, в глазах которого теперь была вся мудрость Империи.       В его тёмных волосах поблёскивала простая золотая шпилька. Она крепко держала непослушные пряди, будто пытаясь удержать нечто большее, чем просто волосы. За долгие годы он и сам не знал, кем себя называть. Его одежда была слишком простой для дворца, но слишком изысканной для рыбака — отражение его собственной неопределённости.       Он поднял глаза к горизонту. Небо сливалось с бурным морем, которое напоминало её глаза — такие же глубокие, непредсказуемые и непокорные. Где-то там, за гребнями волн, осталось то, что он больше не мог назвать своим.       Резкий, яростный порыв ветра сорвал с хижины несколько старых досок. С грохотом они рухнули на каменистый пляж, предвещая шторм. Небо, ещё недавно пурпурное от заката, почернело, а беспокойное море превратилось в кипящий котёл. Волны, как огромные голодные звери, с рёвом бросались на утёсы, и брызги летели так высоко, что достигали лица.       Он смотрел на бушующую стихию, но этот шторм был ничем в сравнении с тем, что творилось у него внутри. Сердце — растрескавшаяся хижина, в которую со всех сторон врывался ледяной ветер сомнений. Он цеплялся за ускользающие, словно старые доски, воспоминания, но они уносились в бушующее море забвения. В хаосе, где небо слилось с морем, а боль — с яростью стихии, он остался один, наедине со своим штормом, который нашёптывал:       — Дайки, ты видишь?..