Глава 4. Оборотень заголовка

Планка над дверью поскрипывала, как тонкий лёд из ватмана: "ДЕНЬ НАЗАД". Слово "НАОБОРОТ" отсутствовало, будто его сняли аккуратно резинкой и унесли в карман. — Заголовок отстаёт, — сказал директор. На пустом лице добавилась мягкая кавычка — почти улыбка. — Значит, идём туда, где заголовки собирают. Коридор повёл их к двери "ТИПОГРАФИЯ (вход для заглавных)". Под дверью валялась потерянная буква "Ё" без точек, сердито пыхтела. — Меня опять забыли, — пожаловалась она. — Хоть кто-нибудь помнит, что я — не роскошь, а средство обозначения звука? — Помним, — заверила Клэр и бережно поставила над "Ё" две крошечные конфетти от дырокола. — Держитесь крепче. — Спасибо, — смягчилась "Ё". — Если понадобится крепкое слово — зовите. В типографии пахло свежей краской и терпением. По стенам — наборные кассы, в ящиках — буквы всех размеров, от "А" величиной с ладонь до "ы" с ноготок. В дальнем углу щёлкал кегль, как метроном. На столе запрокинулся длинный, стройный сотрудник в чёрном — тонкий как палочка и с характерной бровью. — Мастер Тире, — представился он и чуть согнулся, отчего стал ещё длиннее. — Вы по какому делу? Рядом подпрыгивал коротышка в кроссовках, родной брат, но короче и бодрее. — Дефис, привет! — отрапортовал он. — Если нужно слепить два слова, это ко мне. Если нужно сказать с паузой — к брату. Но лучше к нам обоим, мы комплект. — У нас заголовок, — сказала Клэр. — "День наоборот" превратился в "День назад". Вы видите проблему? — Вижу явление, — важно ответил Тире. — Слово "наоборот" состоит из "на" и "оборот". Если слишком резко повернуть, "оборот" превращается в "оборотня" и сбегает в ночную смену. Остаётся "назад". По инструкции — неприятно, но поправимо. — То есть наш "оборот" — оборотень? — оживился Энгель. — Волк в шкуре существительного? — Волк — нет, слово — да, — кивнул Тире. — Ищите его на складе лексики. Он любит прятаться между "оборотка" и "оборотная сторона". Ласково не зовите — убежит. Зовите честно. Они прошли в соседний зал: "СКЛАД СЛОВ. Тихо — слова спят". Ровные ряды коробок. На одной — "ПОВОРОТ", на другой — "ОБОРОТ", на третьей кто-то приписал карандашом "—ЕНЬ". Ящик слегка подрагивал. — Нашли, — сказал Энгель и присел на корточки, как перед кошкой, которая ещё не решила, дикая она или домашняя. — Эй, "оборот", выходи честно. Мы не коллекционеры, мы — по делу. Коробка имела совесть: крышка приподнялась на миллиметр. Из темноты выглянули шесть букв с острыми ушами: О, Б, О, Р, О, Т. Они шмыгнули носами. — Мы не хотим обратно в заголовок, — прошептали буквы каждая своим шрифтом. — Там нас читают. А мы хотим бежать. — Бежать можно, — согласилась Клэр. — Но по строке. Без нас заголовок — другое слово. Не честно. — Мы боимся быть серьёзными, — призналась буква "Т". — Нас приклеят и мы застрянем. — Вас не приклеят, — вмешался Тире и тихо простучал по столешнице ритм паузы. — Вас посадят на длинное тире. Это как мост: держит, но даёт ветер. — И смешно, — добавил Энгель. — У нас всё держится на смешном. Не на насмешке — на смехе. На складе стало тихо — свет будто прислушался. Буква "Б" пожала плечами (получилось блинчиком), "Р" хитро повела ножкой. — Докажите, — сказала "О". — Что смешно — держит. — Запросто, — Клэр нащупала в кармане карточку "ПРОХОД ДЛЯ СМЕЮЩИХСЯ", подняла и… фальшиво чихнула. Карточка, как смущённый гость, вздрогнула и не выпала. — Видите? — улыбнулась Клэр. — Держит, хотя легко. Буквы переглянулись. "Р" первой ступила на край ящика, за ней "О" — круги катятся охотно, если им мягко. "ОБОРОТ" выбрался наружу, шурша, как небольшое стадо ежей из папье-маше. — Ладно, — вздохнул "Т". — Но на мост. И с условием: шутка на входе. — Договорились, — сказал Энгель. — Шутка: "Дефис — это тире, которое не выспалось". Дефис захохотал и подпрыгнул. Тире выдержал паузу и улыбнулся бровью. — Пойдёт, — решила "Б". — Применимо. На типографском столе Тире протянул тонкую, уверенную линию — длинное тире, тёплое, как дощечка на солнце. "ОБОРОТ" осторожно встал сверху, как на канат, и привычно выстроился. — Теперь "НА", — напомнила мисс Блуми. — Где у нас "на"? — "НА" всегда рядом, — откликнулась из дальнего ящика пара букв и подбежала, держась за руки. — Нас часто зовут, мы быстро. — Соединяй, брат, — кивнул Тире. Дефис было рванулся, но Тире поднял ладонь: — Сегодня — не дефис. Сегодня — цельное. НАОБОРОТ. И он мягко посадил "НА" перед "ОБОРОТ", оставив между ними свет — тонкий просвет смысла, не щель. Воздух над словом серебрился. — Примерка, — строго сказала Блуми. — Проверяем ударения, шов, посадку. "Ё" с удовлетворением хмыкнула со своего стула: — Где надо — отметьте. Неправильные ударения делают из заголовков шутки не там, где задумано. — Нам шутки там, где задумано, — улыбнулась Клэр. — Готово? Слово "НАОБОРОТ" повело плечом — и вдруг протянулось в тень, как зверёк, который решился выйти из норы. Оно было живым: не плакатным, а настоящим. Энгель бережно подхватил его с одного края, Клэр — с другого. — Несём? — спросил он. — Несём, — кивнула Клэр. — И на место — смехом. Они вернулись к двери класса. Планка "ДЕНЬ НАЗАД" притворялась строгой, но дрожала — как словарь перед проверкой. Тире поднялся на носки и, не прикасаясь, дал паузу. Дефис пониже подпрыгнул и от радости стукнулся в стену — оставив крошечную вмятинку в виде минуса. — На счёт три, — сказала Клэр. — Раз. — Раз, — отозвалась "НАОБОРОТ", словно вторило себе. — Два, — шепнул Энгель и паренью короне велел сидеть смирно. — Три. Слово легло на планку. Чернила чуть потрескались — и тут же ровно впитались. Заголовок стал цельным: "ДЕНЬ НАОБОРОТ". Бумага над дверью вздохнула, как после долгой перемены. В коридоре маятник качнулся — и успокоился. — Ну вот, — сказал директор. На лице прорезалась четвёртая линия — горизонталь, как ступенька для будущих букв. — Заголовок догнал текст. — Фотографию на память? — оживился Энгель. — Я буду держать букву "Р" как победный кубок. — Фотографию — потом, — предупредила Блуми. — Класс ждёт. У нас по расписанию "классный час — продолжение". И контрольная по смеху. — Контрольная? — побледнел журнал и сам себя пролистал до "итоговые". — Лёгкая, — успокоила Клэр. — На один вопрос. Они вошли. Класс 2-Б встретил их тёплой тишиной. На доске кто-то уже вывел мелом: "ТЕМА: КОГДА СМЕЯТЬСЯ, ЕСЛИ СТРАШНО". Под чертой аккуратно: "В скобках: всегда, но по делу". — Итак, — сказала Клэр, ставя на стол печать "ПОСМОТРИМ (но внимательно)". — Контрольная по смеху. Вопрос один: чем отличается насмешка от смешка? Руки тянулись, как ростки. Ответы были разные: — Насмешка — сверху, смешок — рядом. — Насмешка режет, смешок клеит. — Насмешка — "ха-ха, ты", смешок — "ха-ха, мы". — Засчитано, — улыбнулась Клэр. — И бонусный: когда не смешно? — Когда надо слушать, — сказала мисс Блуми, впервые не поднимая руку и не краснея за это. — И когда смешно одному, а другому — больно. — Отлично, — кивнула Клэр. — Ставлю всем "много". Звонок чикнул дважды, как ножницы, не разрезавшие бумагу. Перемена была короткой, как умная шутка — договор соблюдён. — Директор, — заглянула дежурная по этажу. — У нас объявление. Оно само повесилось — вверх ногами, как вы просили. Но его никто не заметил. — Значит, заметят те, кому надо, — сказала Клэр. — Что написано? — "ЕСЛИ СЕГОДНЯ ВАМ НЕ ПО СЕБЕ — ВЫ В ПОРЯДКЕ". Маленькими печатными. Очень вежливо. — Прекрасно, — сказал Тире, стоя в дверях тонкой тенью. — Мост держит. — И всё? — Энгель взглянул на табличку. "ДЕНЬ НАОБОРОТ" светился как свежая мысль. — Почти, — ответил директор и указал на расписание. Там, в конце списка, за "Классный час" и "ТИПОГРАФИЯ", проявилась новая строка: "НЕПРЕДВИДЕННАЯ ПРОВЕРКА (проводит: Кто-то)". — Это кто? — насторожилась Блуми. — У нас нет такого учителя. — Есть, — сказал директор. — Иногда он заходит. Он приходит, когда всё отремонтировано честно. Проверяет, не вернули ли мы обратно то, что испугались. Коридор подтянул тишину — внимательную. Маятник остановился на долю мгновения — ровно на середине, — и снова пошёл. В дальнем конце показалась фигура — не строгая и не страшная: обычная, как слово "и". На бейдже у фигуры не было имени. Только длинное тире. — Добрый… — начал Энгель. — Не подсказывать, — мягко остановила его Клэр. — Пусть сам назовётся. Фигура подошла ближе. На её лице не было букв — одни поля, чистые и светлые. Она постучала по косяку, как по рамке картины, и спросила: — Всё ли на своих местах? И всё ли осталось наоборот, где так честнее? — Почти всё, — сказала Клэр. — Мы оставили маятник. И объявления вверх ногами. И смех — под рукой. — Тогда у меня к вам один вопрос, — сказала фигура и посмотрела туда, где над дверью висел заголовок. — А название — не слишком красивое? — Красивое — не значит фальшивое, — спокойно ответила Блуми. — Мы его не украсили — мы его поняли. — И согласовали, — добавил Тире и чуть склонился. Фигура кивнула. Длинное тире на её бейдже коротко блеснуло и стало — кажется — чуть длиннее. — Принято, — сказала она. — Тогда — моя проверка: без слов. Она улыбнулась полями и исчезла. Никаких печатей, никаких оценок — только воздух стал прозрачнее, как после проветривания. — Ну вот, — облегчённо выдохнул журнал и на полях сам написал: "Сдано смешно". — Можно в столовую? Там компот держится на мысли. — Можно, — согласилась Клэр. — Только ложки не снимайте — пусть мыслям будет на что опираться. Класс зашуршал — перемена расселась в рюкзаки. Клэр задержалась у двери. Заголовок смотрелся ровно. Слово "НАОБОРОТ" никуда не стремилось — дышало, как животное, приручённое не силой, а пониманием. — Знаешь, — тихо сказал Энгель, сравнивая на глаз невидимый кернинг между "НА" и "О", — я думал, что директор — это тот, кто говорит "так будет". А оказалось — тот, кто слушает, когда и так получилось. — И смеётся там, где надо, — добавила Клэр. В этот момент из глубины школы протянулся звук, который люди почему-то всегда путают: то ли смех, то ли вздох. Он лёг на коридор ровно, как длинное тире в правильном месте. И день, наконец, сел как надо. В конце расписания тихо проявилась ещё одна строка — она написалась сама и не спешила раскрывать смысл: "ДАЛЬШЕ — БУКВАЛЬНОЕ".