Глава 3. Библиотека между строк

Люк открылся вниз мягко, как тетрадная страница, и лестница сама нарисовалась — из сносок. На первой ступеньке было приписано: "1) Не смотреть вниз, если вниз — текст". На второй: "2) Если вниз — текст, смотрите между". На третьей кто-то пририсовал смайлик-скрепку, смущённо моргающую полуглазом. — Чудесно, — прошептала Клэр. — Даже инструкция с юмором. — Я бы сказал — сноска с характером, — хмыкнул Энгель и, прихватив корону рукой, двинулся следом. — Не хватало только, чтобы под нами появилось "см. также: вы". Внизу пахло свежим картоном, клеем из детства и чуть-чуть пылью от давних "почему". Полки уходили вглубь, как аккуратно разлинованные горизонты. Книги шуршали вежливо, не раскрываясь без приглашения. Тут и там стояли таблички: "Факты (не все)", "Версии (только мягкой обложки)", "Шутки (проверенные)", "Ответы (не выдаются на дом)". В углу дремал глобус, на котором вместо материков — знаки препинания. Из-за стола под вывеской "СПРАВОЧНЫЙ ПОЛК — спросите тихо" поднялась библиотекарь. Невысокая, в строгом жилете из миллиметровки, с очками, которые сползали до половины переносицы. На бейдже у неё было аккуратно выведено: "Точка с запятой". — —; — приветливо кивнула она, говорящая в полпаузы. — Чем… помочь? — Ищем то, что не переворачивается, — сказала Клэр. — И… пытаемся перевернуть. — Амбициозно, — одобрительно моргнула Точка с запятой. — Каталог "Неподвижное / Непереворачивемое" — третий ряд, полка от "А" до "Я", секция "Т". Возьмите перчатки для смысла. — Она достала из ящика пару тонких перчаток с надписью "Аккуратно: мысль". — А зачем перчатки? — шепнул Энгель. — Чтобы не оставить отпечатков "зачем", — ответила библиотекарь. — Они трудно выводятся. Секция "Т" оказалась витриной под стеклом. Внутри — малюсенький чернёный кружок, подвешенный на тонкой нити. Табличка: "ТОЧКА ЗРЕНИЯ. НЕ ПЕРЕВОРАЧИВАТЬ". Ниже мелом от руки: "Серьёзно, не надо". — Ну всё, приехали, — вздохнул Энгель. — Именно то, что просили — и именно то, чего делать нельзя. Обожаю учебные квесты. — Мы уже делали то, чего "нельзя", — тихо сказала мисс Блуми, оглядываясь, будто проверяла дисциплину света. — Сегодня это, по-моему, норма. Клэр вгляделась в точку. Та была не совсем чёрной — скорее плотной, как сжатое слово. Переверните то, что не переворачивается… Начни с себя. Она поймала своё отражение в стекле; оно кивнуло, как опытный учитель при удачном вопросе. — Как переворачивают точку? — задумчиво произнесла Клэр. — Никак. Её не видно с изнанки — она круглая… Значит, переворачивать надо не точку, а "зрение". — Вывернуть глаз наизнанку? — оживился Энгель. — Я морально готов. Физически — не очень. — Давайте попробуем иначе, — предложила Блуми неожиданно живо. — По совету "Завтра": поменять "почему" на "как". Как перевернуть зрение точки? Клэр подняла перчаткой витринное стекло — оно поднялось без капризов, будто тоже хотело разобраться. Внутри, рядом с точкой, лежал тонкий карандаш и листок с крошечной строкой: "Если вы это читаете — значит, вы уже рядом". Нить дрогнула, точка — тоже, как от почти улыбки. — Зрение точки — это ведь то, что видит точка, — сказала Клэр. — Что она видит? Ничего. Или всё — зависимо от масштаба. — Или то, что рядом, — добавил Энгель. — Например, два друга. Он вытащил из кармана два круглых конфетти от дырокола и положил возле точечки. Получилось грубо: двоеточие и точка. Точка встрепенулась, соблюла приличия и придвинулась к двоеточию — рядом, не касаясь. Троица закрепилась на нити, как созвездие. — Это уже… многоточие, — догадалась Блуми. — Переворот из "конца" в "продолжение". Очень педагогично. Точка дрогнула ещё раз и — вдруг — рассыпалась на три, аккуратно выстроившись в ряд. Стекло запотело изнутри и вспотело словами. На нём, как из влаги, проступила новая табличка: "ПРОПУСК: ЕСЛИ СМЕЁТЕСЬ — ПРОХОДИТЕ". Из глубины полки вышел воздух, пахнущий чернилами и ночной работой над сочинением. — Вот это, — выдохнул Энгель, — было смешно и страшно одновременно. Похоже, мы смеёмся "правильно". — Мы перевернули значение точки, — сказала Клэр. — Сделали конец — недоконцом. И зрение — движением. Точка с запятой подошла так тихо, что они заметили её уже у плеча. — Похвально, — произнесла она, ставя в блокнот аккуратный значок "—;". — Возьмите временный пропуск. И… осторожнее со скобками. — Со скобками? — Энгель огляделся. В этот момент из-за соседней полки выглянули круглые "( )" и дружелюбно обняли ближайшую книгу, спрятав её "в уточнение". — Скобки склонны всё обособлять, — пояснила Точка с запятой. — Иногда — людей. Если почувствуете, что вас слишком сильно уточняют — сами себя раскройте. Клэр сунула в карман картонную карточку "ПРОПУСК". Лицом вниз — так спокойнее. Они двинулись между рядами: "Протоколы смеха", "Реестр случайных совпадений", "Каталог вопросов "как"". Ступать приходилось осторожно — пол был из "пустых строк" и иногда пропускал звук. В глубине зала обнаружилась "Читальная ловушка" — длинный стол, накрытый скатертью из ватмана. На нём — один-единственный том, очень тяжёлый, с простым названием: "ПОВОРОТ". Под названием — маленький подзаголовок: "Инструкция для тех, кто уже пробовал "ещё раз"". Рядом лежал ключ — смешной, картонный, вырезанный фигурными ножницами, с зубчиком в виде вопросительного знака. — Открыть? — Энгель, не дожидаясь, уже примерял ключ. — Открывайте, — сказала Клэр. — Но на счёт три. — Она подняла глаза. В отражении оконной витрины зеркальная Клэр делала то же самое. — Раз, два… Они повернули ключ синхронно. Книга раскрылась — и вместо страниц внутри оказалось зеркало, покрытое тонкой бумагой. На бумаге — чернилами, но вверх ногами: "ПЕРЕВЕРНИ МЕНЯ НЕ РУКАМИ". — Чем же? — шепнула Блуми. — Головой? — Смеяться будем, — решил Энгель. — По-научному. Он и вправду засмеялся — немного отчаянно и радостно: так смеются, когда всё получилось и вот-вот снова расползётся. Смех отразился от полок, их, как водоём, колыхнуло; скобки на секунду прошипели и разомкнулись, выпускаю из "уточнения" целый том "Собрание забытого". Бумага на зеркале дрогнула и сама перевернулась — чернила будто прошли сквозь неё на обратную сторону, став читаемыми: "ПЕРЕВЕРНИ ТО, ЧТО В ТЕБЕ НЕ ПОВОРАЧИВАЕТСЯ". — Упрямство, — предположил Энгель. — Порядок, — сказала Блуми. — Страх, — честно сказала Клэр. Она положила ладонь на бумагу. Она была тёплой. Под пальцами проступила её же рука — зеркальная, но крепкая. Бумага приняла отпечаток — и тихо, как листок, что отрывают без надрыва, снялась с зеркала. В зеркале они увидели не себя — зал собраний, где их ждал директор. Пустое лицо стало чуть темнее — как будто кто-то начал писать. — У нас есть окно, — сказала Клэр. — Не нарисованное. — И есть пропуск, — напомнил Энгель. — Проход для смеющихся. — И есть смех, — добавила Блуми и, на секунду забыв правила, улыбнулась без поднятой руки. Они вернулись к люку. По дороге скобки попытались втянуть Энгеля "в уточнение" ("— Всего на секунду! —"), но он ловко перескочил и оставил им вместо себя "почему", вырезанное из рекламы линейки. Скобки рады были и этому. Лестница из сносок приняла их обратно и сама добавила новую приписку на верхней ступеньке: "3) Возвращайтесь теми же — другими". Коридор наверху был тот же — и нет. Табличка "2-Б/КАБИНЕТ ДИРЕКТОРА" больше не дёргалась туда-сюда; она зависла на середине и показывала сразу оба названия, как если бы у двери было два имени. Из спортзала доносилось радостное "чик-чик" — там кто-то отрабатывал "смех по учебнику". — Готовы? — спросила Клэр. — Сейчас будет странно и правильно. Они вошли в зал собраний. Директор стоял у пустого гвоздя. Пустота на лицe стала чуть плотнее, как набирающий силу штрих. — Перевернули? — спросил он. — Не точку, — ответила Клэр. — Себя. И точку — в многоточие. — Прекрасно, — сказал директор. — Тогда следующий шаг прост: вместе. Он кивнул на окно в стене — теперь там было то самое зеркало из книги. За ним — второй зал собраний, с зеркальными Клэр, Энгелем и Блуми. Обе стороны подняли руки одновременно. На раме загорелось короткое: "СЧЁТ НА ТРИ". — Раз, — сказала Клэр. — Раз, — повторила другая. — Два, — сказал Энгель и уронил корону нарочно — та катилась ровно, как стрелка маятника. — Два, — откликнулся другой Энгель и подбросил свою, чтобы они встретились на границе. — Т… Свет дрогнул, как бумага в сквозняке, и стекло застыло ровно на вдохе. За зеркалом что-то шевельнулось — будто две одинаковые страницы готовились стать одной. — Три, — сказала Клэр. Зеркало не разбилось и не растворилось — оно стало тонким, как калька. Две комнаты совпали, но с крошечным зазором — шириной в сомнение. Короны обоих Энгелей встретились на границе, звякнули и как магнитики прилипли к стеклу с разных сторон. — Оно держится, — выдохнул один Энгель. — Оно держится, — эхом повторил другой. — Зазор, — сказала мисс Блуми, всматриваясь. — Его надо убрать. Каким образом? — Тем же, как швы на тетрадях разглаживают, — сообразил Энгель. — Тёплой ладонью и терпением. Он приложил руку — и сразу отдёрнул: стекло щекотало, будто смех касался изнутри. — Ладно, — Клэр положила ладонь тоже. — Начни с себя. — Она тихо засмеялась — не громко, но по-настоящему, с выдохом. Смех лёг на поверхность тонкой плёнкой, и зазор заметно сузился. Зеркальная Клэр сделала то же. Плёнки смеха сомкнулись — и между мирами на мгновение исчез воздух. Стало тихо, как когда в классе все одновременно поняли задачу. — Кто шагнёт? — спросил директор, у которого на лице появилась едва заметная тень-черта — как первая буква. — По очереди, — сказала Блуми. — И — тихо. Первой шагнула Клэр. Её кед на долю секунды задержался на границе — словно лист на кромке ножниц, — и прошёл. Она оказалась в зеркальном зале, и ощущение было странным, как надетая наизнанку куртка: всё на месте, а швы — снаружи. Зеркальная Клэр тем временем шагнула к ним, и обе огляделись — одновременно. — Проверка на несоответствия, — предложила Блуми, переходя вслед. — Если что-то отличается — отмечаем. — Я отличаюсь, — сообщил журнал, сам перепрыгнув границу и сменив шрифт на зеркальный. — Но это мне идёт. — Короны? — Энгели ткнули пальцами в стеклянный "магнит". Короны нехотя раскрылись и вернулись владельцам, оставив на стекле круглые отпечатки в виде нулей. — Нули — хорошо, — кивнул директор. — С них удобно начинать. С обеих сторон мир тихо встал на новый баланс. Табличка "2-Б/КАБИНЕТ ДИРЕКТОРА" в обоих коридорах перестала дёргаться и стала двусторонней, как дорожный знак: кто бы ни смотрел — видел своё и чужое сразу. — Нам остаётся главный шов, — сказал директор. — Тот, что не видно. Его всегда оставляют "между строк". Вы ведь принесли из библиотеки то, что открывает? — Пропуск, — кивнула Клэр, вытащила карточку "ПРОХОД ДЛЯ СМЕЮЩИХСЯ". — И "ПОВОРОТ". — Отлично. Тогда открывайте тишину. — Простите… — Энгель осторожно поднял палец. — Что именно открывается у тишины? У неё же нет двери, только пауза. — Дверь — это пауза, — сказал директор. — У тишины ручка — вопрос. Повернёте — будет звучать ответ. Клэр кивнула. В центре зала на полу уже обозначился тонкий белый прямоугольник — как незаполненный абзац. В его углу — маленькая клякса-вопрос, уснувшая в дремоте. — Готовы? — спросила Клэр. — Готовы, — ответил зал, и бумага тихо зашелестела, как море, когда оно соглашается. Она наклонилась, взяла "вопрос" двумя пальцами, как аккуратный инструмент, и повернула против часовой скрепки. Пауза щёлкнула. Прямоугольник распахнулся. Снизу не было ни тьмы, ни света — было бело, как чистый лист, и от этого стало немного страшно. Не пусто, а всё возможно. — По инструкции, — подсказала Блуми, — "по одному, не толкаясь идеями". Они спустились по невидимой лестнице, которая рисовала себя по мере шага. Ступени подписывались сами: "Не спеши", "Смотри прямо", "Сохраняй смешное". Внизу их встретил зал — не библиотека и не кабинет — что-то вроде мастерской. На стенах — рамки без картин; в углу — пресс для мыслей, на столе — ножницы, которые не режут, а соединяют. Над всем — вывеска: "СШИВАЛЬНАЯ". — Красота, — зачарованно сказал Энгель. — Здесь шьют дни? — Здесь шьют ответы к дням, — поправил директор. Он стоял рядом, как будто всегда был тут. На пустом лице — уже два штриха: вежливая кавычка вместо улыбки. — Сшиваем "они" и "мы", "там" и "здесь", "смешно" и "страшно". Без узелков. Узелки мешают читать. — А нитки? — Блуми деловито огляделась. — Где нитки? — Вот, — Точка с запятой вышла из соседней двери, прислонив на плечо катушку. Нитка была необычная — не белая и не чёрная, она меняла оттенок от серого к прозрачному — словно из смешанного смеха и смысла. — "Нить повествования". Берегите, она любит путаться, если на неё смотреть слишком серьёзно. — Тогда я смотреть буду весело, — заверил Энгель и тут же запутался в катушке по локоть. — Это была проверка! Я сдался с юмором. — Подаём первый край, — сказала Клэр, перехватив нить. — "Мы". — Она коснулась одной стены, где мягко проступило слово "мы", и нить к нему прилипла, как клей по назначению. — Второй край — "они", — зеркальная Клэр повторила в своём зале, движение совпало до миллиметра. Нить протянулась сквозь кальку-границу и легла ровно. — Третий — "сегодня", — добавила мисс Блуми. — Четвёртый — "вчера/завтра", — подхватил Энгель, и нить на секунду задрожала, ощутив парадокс, но выдержала. — И узел… — Клэр застыла, вспомнив про узелки. — Никаких узлов. Только стежки. Они повели нитку по шву, и зал, казалось, тихо вздохнул — как человек, которому наконец подогнали пиджак по фигуре. Пустые рамы на стенах наполнились мягкими тенями — там проявлялись не картины, а поля: широкие, аккуратные, дающие тексту дышать. В пресс для мыслей кто-то сунул "почему", и оно вышло более компактным и удобным. — Осталось немного, — сказал директор. — Вопрос главный: что будет нормой? — Норма — не "как было", — тихо ответила Клэр, ведя нитку дальше. — Норма — "как честно". Сегодня честно вот так: мы смеёмся, когда страшно, и боимся, когда смешно. Значит… оставим маятник. Пусть качается. Без закрытых глаз. — Педагогично, — заметила Блуми и впервые позволила себе лёгкую радость в голосе. — Очень. Последний стежок лёг, как строка, которую не хочется перечёркивать. Граница задрожала и перестала быть границей — стала прозрачной привычкой. Зеркала на стенах померкли, превратившись в окна, а окна — в настоящие окна, за которыми виделся коридор, где таблички не спорили с собой, а сотрудничали. — Проверка, — сказал директор и, как ни странно, щёлкнул пальцами. Это прозвучало как тонкий "чик" степлера. — Назовите три вещи, которые останутся наоборот. — Пятёрки, — не задумавшись, ответил Энгель. — Они продолжат бегать, когда радостно. — Объявления вверх ногами для тех, кто нуждается, — сказала Блуми. — Тихая помощь. — И смех как инструмент управления, — добавила Клэр. — Не для того, чтобы скрывать серьёзное, а чтобы не ломать хрупкое. — Принято, — кивнул директор. На его лице появилась третья линия — как прочерк подписи. — Тогда закрепляем. С потолка опустилась печать "ПОСМОТРИМ (но внимательно)" — та самая. Клэр подняла её и поставила оттиск на невидимый акт "О порядке непорядка — 2". Чернила впитались, и воздух стал вкусить… ну, не чаем, но чем-то тёплым. — Директор, — робко заглянула дежурная по этажу. — Компот больше не липнет к потолку. Он висит в воздухе как хорошая мысль. Мы подставили кружки — получилось всем. Это так и должно? — Это красиво, — сказала Клэр. — Оставьте так. Назовём это "переменой в подвешенном состоянии". — И добавьте ложки, — серьёзно посоветовала Блуми. — Вдруг мысль устанет. — Принято! — Дежурная убежала, ещё раз полюбовавшись на окна, в которых теперь отражались не лица, а улыбки без причин. — И последнее, — сказал директор. — Верните названия на место. Табличка "2-Б/КАБИНЕТ ДИРЕКТОРА" сама провернулась, но не до конца: теперь на ней читалось "КЛАСС ДИРЕКТОРА 2-Б". Все хмыкнули. Было смешно и правильно. — На сегодня — урок, — проговорил директор, — окончен. — Перемена? — оживился Энгель. — Перемена, — согласилась Клэр. — Но по новому распорядку — короткая, как умная шутка. Свет в зале мягко полегчал. Швейная исчезла так, как исчезают удачные объяснения: будто их и не было, зато стало понятно. Мир угомонился и не стал прежним — стал честным. И всё бы успокоилось окончательно, если бы не тонкий звон ножниц где-то сверху. Он прозвенел один раз — как примечание на полях. — Это что? — насторожилась Блуми. — Напоминание, — ответил директор. — У нас осталась одна непростая вещь. Та, на которой всё держится, и которую никто не замечает. — Что? — Энгель уже подтягивал корону, готовясь к приключению №2. Директор посмотрел на них пустыми, но уже почти читаемыми чернилами. — Заголовок, — сказал он. — Вы перевернули день. Теперь заголовок должен догнать текст. Иначе он будет всегда вчера. В коридоре, над дверью класса, скрипнула узкая планка. На ней было написано: "ДЕНЬ НАЗАД". Слово "ОБОРОТ" почему-то отсутствовало, будто его стащили на перемене. — Ну вот, — вздохнул Энгель. — Смешно и страшно одновременно. Люблю, когда финальные боссы — это орфография. — Спокойно, — сказала Клэр и, не удержавшись, улыбнулась. — Исправим. Но аккуратно — длинным тире.