часть один. день за днём

      Джеймс проснулся и едва слышно вздохнул. Закрыл глаза. Перевернулся со спины на бок, потом — на живот. Лицом в подушку. За окном было шумно. Нью-Йорк жил, как всегда — одинаково шумно, одинаково глухо, — никак. Прикрыл уши руками, зажмурился посильнее — день был прежним, снова вздохнул и сел. Под руками неприятно ощутились влажные простыни, Джеймс повернул голову: одеяло валялось на краю кровати. Он зашипел: шея неприятно заныла, вдруг вступило в спину, что-то потянуло вниз. Спать в одной позе всю ночь было одной из тех отвратительных армейских привычек из сороковых, что никак не отпускала его. После он ощупал рукой место где-то слева от себя — пальцы неприятно проскользили по наволочке. «Нужен душ», — подумал он тихо и уставился в комнату.       Всё было на своих местах: сложенная одежда на дурацком стуле из Волмарта, вещи на полке — книги в основном, пару фото из прошлого; мебель, тёмные шторы на больших витражных окнах. Он поднялся, но тут же сел обратно, на ощупь нашёл под кроватью холодные тапочки, бросил их вперёд и сунул ноги. Снова встал и потянулся зевая. На полу валялась одежда, сколько её не поднимай, она всё равно оказывалась там. Желание убирать её каждое утро пропало ещё недели две назад. Джеймс нехотя наклонился — в пояснице до сих пор неприятно щемило, — взял мобильник в руки. На экране отобразилось время — почти семь, и день — десятое августа. «После обеда будет жарко», — подумал он про себя и, сунув телефон в карман, поплёлся в ванную. Тело болело, будто противилось очередному «новому» дню.       Он разделся, встал в кабинку, прижал лоб к прохладной стенке душевой и медленно включил воду, позволяя ей смыть всё — усталость, разочарование и будто бы даже тридцать прошедших дней. Вода текла по его телу обжигающим, ледяным потоком — будто сотни крошечных крючков царапали и цеплялись за него, но ничего не уходило, всё оставалось, не отпуская Джеймса. Он постоял под душем ещё минут пять. Быстро оделся. Потянулся — движение оказалось слишком резким, почти болезненным: тело сопротивлялось, но он всё же пошёл на кухню.       На плите стоял кофейник с барахолки — тот самый, купленный ещё перед самым первым десятым августа, перед переездом. Запах кофе помог слегка проснуться. Джеймс опёрся о холодильник и зевнул — пару раз щёлкнул радио, заиграла «High And Dry» Radiohead. Он вслушался, после провёл рукой по лицу и, оставив едва начатую чашку кофе на столе, вышел в прихожую — обулся, посмотрел в зеркало. Щетина, морщины, синяки под глазами — всё то же, что и вчера. Ничего не изменилось, не должно было. Джеймс вздохнул и отвернулся к двери.

***

      Солнце пекло непривычно сильно. Нью-Йорк же продолжал шуметь, выбивая по улицам какой-то сумасшедший ритм. Цок, щёлк, вжж-жих — ба-бах! Мимо пролетел велосипедист — слишком близко. Потом снова шаги. Слишком громко. Джеймс вздрогнул и остановился: «Может, ну его к чёрту, это утро?» — подумал он. Жизнь продолжалась. День длился, тянулся, как прилипшая к подошве жвачка, растянувшаяся от асфальта до пятки. Всё повторялось: лица, запахи, звуки, ощущения и капли пота ползущие от затылка по спине. Всего было слишком много.       В книжном на витрине, за стеклом, лежал «Завтрак у Тиффани» — слишком новенький, будто только из типографии. Джеймс прочёл его пару циклов назад, хотелось ещё: купить за двадцатку, прочесть — с надеждой, что конец изменится. А потом — в мусор. Из памяти. До следующего десятого августа. Завтра ведь всё равно не наступит. Взгляд съехал на отражение... Вдруг, словно ниоткуда: «а чем он вообще заканчивается?» — бар, дождь, кот... наверное, — он купит его снова. А рядом — книги. Наверное, он уже читал их. Или нет — не помнил.       Он вошёл в какую-то кофейню на углу улицы — не слишком новую, не слишком старую. Подошёл к стойке. Задумался — по привычке. Но всё равно сказал: «один чёрный, две сахара». В голове крутилась мысль: «заходил ли я сюда вчера?» и что-то ещё, неуловимое. В кофейне было так же душно, как и на улице. Людей внутри почти не было. Никакой давящей толпы, вместо этого только давящее ничего. На стенах — банальные постеры: кофе в руках, кофе среди кофейных зёрен, человек в кофе, кофе в сердце. «Ваш кофе, сэр», — улыбнулась бариста, будто через силу. Джеймс сделал пробный глоток — горячая жидкость приятно растеклась по горлу, он зажмурился, почти позволив себе поверить, что сегодня — новый день. Зазвонил телефон. Тони. Всё встало на свои места.

***

      В башне было шумно: звенели бокалы, слышались голоса, где-то играла музыка. Джеймс смотрел на всё — как в кино, которое идёт слишком давно. Он видел это уже раз пятнадцать, если не больше. И всё равно каждый раз искал глазами что-то новое — хоть намёк, что вечер пойдёт иначе. Может, сегодня? Клинт и Наташа сидели на диване и громко говорили на русском. Джеймс старался их не слушать, отодвинулся как можно дальше. От их слов внутри что-то неприятно сжималось. У барной стойки Тони и Пеппер хихикали, по-пьяному, от туда он тоже ушёл. Все остальные уже разбрелись по комнате — идти ему было некуда. Ничего нового.       Он посмотрел на часы, почти полночь. Питер уже должен был быть на балконе. Джеймс пошёл туда аккуратно, стараясь не подать вида, что знал, что знал всё. Сегодня? Хотя... все его друзья всё равно были сейчас просто пустышками — завтра всё забудут, хоть убей их. Он неприятно вздрогнул — по спине побежал холодок, вздохнул и вошёл на балкон:       — Эй, Питер, — он улыбнулся, постарался улыбнуться мягче, чем обычно.       На балконе было прохладно.       — Привет, Баки, — Питер потянулся, посмотрел на него краем глаза не всматриваясь, а после вгляделся в город. Его плечи напряжённо замерли — что-то внутри Джеймса сжалось.       — Думаешь, твой день повторится сегодня? — Спросил тихо, аккуратно вставая рядом, почти не глядя на Питера. Вопрос был... стандартным, все спрашивали такое.       — Он уже повторяется, — голос Питера был тихим и слабым. Его плечи опустились, и он опёрся на перила.       Джеймс поджал губы. Внутри него сжалось чувство вины. Рука едва дрогнула, потянулась к Питеру. Но он остановил себя и спросил сдавленно:       — Давно?       — Месяц, — он повернулся к нему, улыбнулся как-то кривовато, — я уже всех перебрал. Даже тех, кого знал только по именам. И всё равно — пусто.       — Мне жаль.       — Да ладно, Баки, — Питер взглянул ему прямо в глаза, будто что-то знал, — может, завтра получится.       Джеймс пожал плечами, положил руку Питеру на спину и улыбнулся, стараясь лишь одной улыбкой вымолить у него прощения, пока руку обжигало от чужого тепла:       — Когда-нибудь получится, Питер, обязательно.       А может... может, завтра всё-таки всё получится — у него, не у Питера.