часть два. привычка

      Нью-Йорк шумел тише обычного — или может, это просто сама монотонность города наконец стала для Джеймса привычной. Она больше не раздражала его, а просто присутствовала фоном, как та едва ощутимая мигрень в утро после выходных. Он потянулся, медленно, в спине потянуло, и сел на постели:       — Доброе утро, — пробормотал тихо, потёр лицо ладонями, — просыпаемся.       Тело откликнулось привычно: шея неприятно заныла, что-то внизу спины всё так же тянуло. Дыхание на секунду спёрло. Джеймс закашлялся. Каждый день начинался одинаково — вот уже месяц, но сегодня у него было желание сопротивляться — городу, дню, даже самому себе. Сегодня всё хотелось сделать по-другому.       Свет из окна пробивался сквозь плотные шторы — комната едва была освещена. Джеймс, щурясь, огляделся вокруг — всё было на своих местах: сложенная одежда на дурацком стуле из Волмарта, вещи на полке — книги в основном, пару фото из прошлого. На полу всё так же валялась одежда. Джеймс с трудом наклонился к тумбочке — поясница всё ещё неприятно тянула — и взял мобильник. На экране отобразилось время — почти семь, и день — десятое августа.       — Ничего нового, — подумал он. Поднялся с постели, почувствовав, как мышцы с лёгким протестом отозвались на движение. Потянулся ещё раз, противясь желанию остаться в постели подольше — просто остаться в сегодняшнем дне.       Подошёл к окну и дёрнул шторы в сторону, повернул ручку. Утро ввалилось в комнату почти насильно — резкий свет ослепил, заставив прищуриться, а уличный шум сдавил тишину, превратив её в какую-то сумасшедшую мелодию: цок, щёлк, вжж-жих — ба-бах! Он замер на мгновение, внутренне сопротивлявшись — медлил, будто боялся сделать следующий шаг. Потом наконец обернулся и посмотрел на постель. На простыне и подушке расплывались мокрые пятна, холодные и липкие. Трогать он их не стал — просто развернулся и пошёл в ванную.       Джеймс шагнул в душевую кабинку почти сразу после того, как разделся. Он включил воду — резкий поток холодной воды полоснул по плечам — тело дрогнуло. Холодная вода смывала остатки сна, липкий осадок вчерашнего десятого августа, вымывала изнутри что-то тяжёлое и грузное — словно готовила к новому дню, к последнему дню этого круга. По коже то и дело ходили мурашки, но поворачивать кран он не стал. Ждал — терпел — наказывал себя: стоял так долго, что вода перестала казаться холодной, а голова стала совсем пустой. Казалось, что там, глубоко внутри, вместе с лёгкой надеждой билось глухое чувство: он всё ещё заставлял Питера ждать. Он постоял под душем ещё минут пять. Выключил воду, вытерся, затем быстро оделся. А потом потянулся — слишком резко, даже больно: тело сопротивлялось изо всех сил, — пошёл на кухню.       На плите всё так же стоял кофейник с барахолки — тот самый. Запах кофе помог слегка проснуться. Джеймс опёрся о холодильник и зевнул — пара щелчков, и по радио снова заиграла «High And Dry» Radiohead. Он сделал глоток и зажмурился — что-то внутри сегодня было иначе. Посмотрел в зеркало, что висело рядом с кухонным шкафом, и увидел своё отражение — знакомое и в то же время другое. Глаза всё так же казались усталыми, но в них мелькала искорка — тихое обещание нового начала.

***

      Ближе к полуночи город всё ещё жил — но уже иначе. Шум стал глубже, вязче, будто улицы устали говорить и теперь только перешёптывались. В башне ничего так и не изменилось. А с чего бы тут всему меняться? Звенели бокалы, слышались голоса, где-то играла музыка. Все сидели на своих местах, как в старых мелодрамах, готовые сказать последнюю реплику и удалиться за кадр до следующей серии — той же самой, — до повтора. Джеймс вздохнул и посмотрел на часы. Почти полночь. Питер уже должен был быть на балконе.       Джеймс понимал, что если он пойдёт туда сейчас — пойдёт туда сегодня, то точно сдастся, расскажет всё — раз и навсегда проживёт десятое августа. Он замер на месте. Можно было уйти. Но стоило ли? Он вгляделся вдаль и задумался, едва ли на пару секунд. А после сделал пару шагов вперёд. Остановился. Клинт и Наташа сели на диване и громко заговорили на русском. От их слов внутри что-то неприятно сжалось. Джеймс вновь двинулся вперёд. У барной стойки Тони и Пеппер захихикали, по-пьяному. Все остальные уже начали разбредаться по комнате — бежать ему было некуда. Он вышел на балкон.       Ночной воздух пах влажным от дождя асфальтом вперемешку с алкоголем, запах которого тянулся из открытой двери. Джеймс опёрся на перила и всмотрелся в город. Тот был прежним, всё таким же одинаково звонким, всё таким же глухим, как и тридцать дней назад. Было лишь одно «но»: Питера на балконе не было.