часть три. и всё осталось

      На улице было тихо, даже слишком — как будто город ещё не успел проснуться, будто ещё не осознавал, что это последний такой день для него. Утро стояло серое и вялое — уже днём снова будет жарко, а вечером — дождь, гроза — как вчера. От чего-то по коже Джеймса пробежали мурашки, но он лишь чуть заметно повёл плечами. Стоял, как вкопанный, руки в карманах, и только большие пальцы нервно скользили по швам джинсов. Сегодня.       Он поднял взгляд — дверь, маленькая вмятина возле ручки, потёртая краска на косяке, — тяжело выдохнул, словно собираясь с силами. Достал телефон: десятое августа, ровно семь утра. Короткий, сухой звук. Тишина. Ничего. Он подождал и после снова нажал на звонок.       Через несколько секунд дверь открылась. На пороге — Мэй, в тёплом кардигане поверх ночной рубашки, волосы чуть растрёпаны, глаза всё ещё сонные. Она посмотрела на него внимательно, с какой-то тихой настороженностью.       — Джеймс… — голос был мягким, но в нём слышалось удивление, а после её зрачки чуть расширились — он увидел в них осознание и кивнул, молча. Мэй ответила. — Заходи.       Коридор пах кофе и чем-то сладким — может, тостами с джемом. Джеймс скользнул взглядом по стенам, по фотографиям в рамках — Питер, Мэй. Питер и его друзья — Эм-Джей и Нед. Питер... и его родители.       Сегодня.       Он шёл тихо, почти неслышно, чувствуя, как сердце стучало в висках. Мэй, не оборачиваясь, кивнула в сторону кухни. Там, за углом, слышался едва уловимый звук — ложка, стукающая о край чашки. Он сделал ещё пару шагов — и увидел его.       Питер сидел на кухне. Волосы растрёпаны, футболка скомкана, на столе — кружка с остывающим кофе и раскрытая тетрадь. Он поднял глаза, и в этот момент в помещении стало тесно — не от воздуха, а от того, сколько всего накопилось между ними.       — Ты здесь, — сказал Питер негромко.       Джеймс пожал плечами:       — Хотел поговорить.       Обменявшись коротким взглядом, они без слов пошли к двери на пожарный балкон. Утренний воздух ударил в лицо свежестью. Джеймс прислонился к перилам. Питер встал рядом, опершись локтями о холодный металл. Несколько секунд они молчали. Слышно было только, как кто-то за стенкой включил радио — сквозь шум доносились обрывки мелодии — «don't leave me high… don't leave me dry».       — Знаешь… — Питер говорил медленно, аккуратно, — я давно понял, что ты моя… родственная душа.       Джеймс не ответил. Родственная душа. Питер сказал это так просто — как будто между ними не было пропасти, не было недосказанности, не было того страха, который каждый из них таскал внутри все эти тридцать дней.       Если я скажу «да»… что будет дальше? Он уйдёт? Или останется и будет смотреть так же, пока я не сломаюсь?       Питер перевёл взгляд на него, чуть прищурился от ветра.       — Ты... все эти тридцать дней смотрел на меня так, — его голос не дрожал, но в нём была осторожность, почти просьба, — будто любишь меня.       Джеймс медленно повернул голову. Их взгляды встретились. Ветер качнул занавеску сильнее, и она мягко ударила по дверце, словно подталкивая их обратно в тепло квартиры. Но они не двигались. Он отвёл взгляд. Питер стоял всё так же близко, и от него пахло кофе и утренней кожей, чуть влажной от сна.       — Я… — начал Джеймс, в груди что-то сжалось, — люблю.       Питер ничего не ответил, только чуть улыбнулся. Где-то внизу заскрипели тормоза автобуса. В этот момент мир снова стал привычным — шумным, чужим, глухим и тихим, жарким.