Том 1. Пролог.

Покаяние. Том 1. Пролог. Детство Луизы.

       Хельсинки, 2003 год, зима. Город, казалось, дышал медленно и глубоко, укутанный в снежное одеяло, которое то серело от выхлопных газов, то искрилось под редким солнцем. В окнах домов зажигались желтые огоньки задолго до обеда, прогоняя сгущающиеся сумерки. Это был мир Nokia 3310, коротких SMS-ок, запаха хвои и мокрой шерсти, мир, где каждый второй подросток мечтал о новом скейте или коньках, а взрослые обсуждали, выиграет ли Финляндия «Евровидение» в этом году. Мир, где на полках магазинов рядом с муми-троллями лежали первые DVD-диски, а в воздухе витали ноты «The Rasmus» и «HIM», доносящиеся из наушников старших ребят. В одной из типичных «сталинок» района Каллио, в квартире с высокими потолками и скрипучими паркетными полами, жила девочка, которую в свидетельстве о рождении назвали Луизой. Но с тех пор, как она впервые осознанно взглянула в зеркало и увидела там не Луизу, а *Лизу*, она упорно настаивала на этом имени. «Луиза» звучало для нее чужеродно, тяжело, как неудобные мамины туфли на каблуках. «Лиза» же была легкой, простой, *её*. – Мама, я Лиза, – говорила она каждый раз, когда мать, в моменты ясности, звала ее полным именем. Ответом часто было лишь отсутствующее кивок или раздраженный взмах руки. Жизнь Лизы была окрашена в оттенки серого и тревожного. Ее мир вращался вокруг двух полюсов: безмолвной, а иногда и пугающей матери и вечно отсутствующего отца. Отец, Йоуни, был инженером в крупной компании. Его работа – это якорь, который, как он считал, удерживал их маленькую семью на плаву. Его лицо было изборождено морщинами усталости, ведь он вовсе не видел отдыха. По выходным он пытался наверстать упущенное – вез Лизу в «Линнанмяки» или в кино, покупал ей яркие журналы про пони или наборы для творчества. Но его глаза часто смотрели сквозь нее, мыслями он был все еще там, в офисе, или, что было хуже, погружен в молчаливую тревогу за жену, оставшуюся дома, потому что та болела. Его объятия были крепкими, но короткими, его смех – редким и каким-то напряжённым. А потом была Мать. Анна-Мария. Ее присутствие в квартире ощущалось постоянно, как тихий, неровный гул. Ее настроения менялись, как финская погода – от хмурого, почти ледяного молчания, когда она часами сидела у окна, уставившись в падающий снег, до бурных приливов непонятной Лизе тревоги или раздражения. Иногда она могла вдруг начать быстро-быстро убираться, швыряя вещи, бормоча что-то под нос. Иногда плакала тихо и безутешно в своей комнате. Иногда смотрела на Лизу странным, ненавидящим взглядом, который заставлял девочку съеживаться и тихо ретироваться в свою комнату. Врач в местной психиотрической клинике давно обязал Анну Марию пройти лечение, но та напрочь отказывалась. По её словам "больны все вокруг кроме неё самой". Лиза научилась читать атмосферу квартиры с порога. Тишина могла быть обманчива – то ли мать спит, то ли застыла в одном из своих «состояний». Невольно Луиза с рождения стала мастером тихих игр. Она завела тетрадку с замком – свой личный дневник. Туда она вклеивала картинки из журналов, вырезки про щенков и котят, записывала редкие хорошие моменты: «Сегодня папа купил пирожное «пулла»!» или «Мама улыбнулась, когда я показала рисунок». И всегда, *всегда* подписывала их: «Лиза». Ее окно выходило во двор, где зимой дети лепили снеговиков и катались на санках с небольшой горки. Лиза смотрела на них, прижав лоб к холодному стеклу. Она знала их по именам: Айно, Мийна, Юкка. Иногда они махали ей. Иногда она робко махала в ответ. Но выйти к ним? Мысль о том, чтобы оставить маму одну, или, что еще страшнее, чтобы мама вышла на улицу в одном из своих «состояний» перед всеми, замораживала ее на месте. Мир за окном, с его смехом и криками, казался одновременно манящим и пугающе недоступным. Однажды, после особенно тяжелого дня, когда мать металась по квартире, бормоча о «тенях за шторами», а отец задержался на работе допоздна, Лиза забралась в свой форт из одеял на диване в гостиной. В руках она сжимала потрепанный финско-английский словарь – подарок отца на прошлый день рождения. Она листала страницы, вслушиваясь в странные, новые слова. «Freedom» – свобода. «Escape» – побег. «Far away» – далеко-далеко. За окном снова пошел снег, большие, пушистые хлопья, заволакивающие огни фонарей и окна соседних домов. В квартире стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых часов. Лиза прижала словарь к груди, как щит. *Лиза*, – мысленно повторила она свое имя, твердо и четко. *Я Лиза. И однажды я уеду очень-очень далеко. Туда, где солнце светит дольше, а стены не шепчут*. Где-то в коридоре упал предмет, заставив ее вздрогнуть. Её мать показалась в дверном проёме с кухонным ножом в правой руке. Девочка закрыла глаза и глубже зарылась в одеяла, представляя себе это «far away», согреваясь его призрачным светом в холодных сумерках своего финского детства. Снег за окном продолжал падать, засыпая двор, улицы и хрупкие надежды маленькой Лизы, которая так не хотела быть Луизой.