Глава 1.

Глава Первая: Каменные стены «Святой Надежды»

Для Лизы, чья душа была выжжена огнем последней ночи в родной хельсинкской квартире (крики, нож в руках матери, отец, бросившийся между ними... и тишина, залитая алым), обещание *Святой надежды*, порядка и семьи во Христе звучало как спасение, пусть и выбора у неё теперь не было. Реальность приюта, затерянного в глухих лесах, оказалась вывернутой наизнанку молитвой. Чистота – стерильной и бездушной. Порядок – карающим мечом. Семья – тюрьмой с каменными стенами и железными правилами. Посторонние видели всегда лишь благочестивых жителей общины, коротко улыбающийхся, вежливый, но за стенами, неподвластными их взору, творится настоящий ад: **«Колодец Созерцания»:** Карцер без света и звука. За опоздание, за *бесовской* взгляд, за *не ту* мысль. Существовали в абсолютной тьме без еды и воды. Так могло продолжаться вечно, пока над приговорённым не сжалится пастер приюта, либо пока душа не покинет тело. Это было одним из самых страшных наказаний о котором знали лишь те кто совсем старше Луизы, либо те, кто уже успел побывать там. **«Путь Горошин»:** Коленопреклоненные часы на сухом горохе. За «гордыню». Кровь на коленях – цена. Лизе довелось провести так почти весь день. Коленки кровоточили и болели, но все считали, что это в порядке вещей. **«Язык Паломника»:** Недели молчания. Общение жестами. За «празднословие» или правду, которую не хотели слышать. Рот обматывали скотчем и в случае его снятия раньше срока - Колодец Созерцания. * **«Слово Отца Маркуса»:** Публичные унизительные «исповеди» перед всей общиной под ледяным взглядом Отца Маркуса, непогрешимого главы секты. Вне детских глаз приговоренного раздевали и публично избивали после этой же исповеди. Но для Лизы самым страшным наказанием было отрицание ее имени. Каждое «Я – Лиза» встречалось плетью слов о «неблагодарности» и «дьявольской гордыне». Лишали еды. **Они пытались стереть Лизу.** Но искра, зажженная в том хельсинкском ребенке, тлела в глубине и ещё могла превратится в пламя. И тогда появился **Микаэль.** Сын Отца Маркуса. Темноволосый, с голубыми глазами, пронзающими насквозь. Он учился в городе, но часто приезжал в общину. Он видел мир за пределами страшной секты, видел "других" людей, которые не были готовы вцепиться тебе в глотку из за имени. Сам он казался глотком воздуха в удушье. Его внимание было ядом, но она пила его – изголодавшаяся по теплу, по *человечности*. Однажды он нашел ее в саду, дрожащей после «Пути Горошин» за очередное «Лиза». – Луиза... – начал он, но, поймав ее взгляд, поправился шепотом: – Лиза. Опять? Ее кивок был полон боли. – Они слепы, – он приблизился, его дыхание коснулось ее щеки. – Ты особенная. Сильная. Я защищу тебя. Пока я здесь – никто не тронет. Его поцелуй в полумраке был не утешением, а захватом. Объятия – не убежищем, а клеткой. Она ответила, отчаянно веря в него как в спасителя. Они проводили вместе дни. Гуляли по закрытой территории общины, разговарили на разные темы и девушка не упускала возможностей распрашивать о жизни за стенами "Святой надежды", чем вызывала у Микаэля раздражение и агрессию. Он не понимал зачем этой девчонке что то кроме идеального мира, что выстроил его отец. Холодный, но ясный ноябрьский день. Микаэль удивил всех, выпросив у Отца Маркуса разрешение взять Луизу на рынок в ближайший городок под предлогом "помощи с тяжелыми сумками и примерки смирения в миру". Разрешение дали – редкая, ошеломляющая уступка, больше похожая на испытание. Луизу трясло от смеси страха и дикой, запретной надежды: *увидеть мир за стенами. * Но иллюзия свободы развеялась уже ворот "Святой Надежды". Микаэль вел себя не как спутник, а как надсмотрщик. Его рука, лежащая на ее локте, была не поддержкой, а железным зажимом. Шаг в сторону – и пальцы впивались больнее. – Не отставай, *Луиза*, – его голос был низким, предупреждающим. Он подчеркивал ненавистное имя. – Смотри под ноги. Не глазей по сторонам. Ты здесь, чтобы помогать. Он был вылитый отец – та же властная осанка, тот же оценивающий, ледяной взгляд, сканирующий толпу на предмет "соблазнов" или "непотребств". Как же Лиза не могла заметить этого раньше. Он выбирал товары сам, резко одергивая ее, если она замедлялась у прилавка с книгами или яркими лентами. Его комментарии были унизительны: "Тебе это не к лицу", "Не твоего ума дело", "Довольствуйся тем, что дают". Рынок кипел жизнью – крики торговцев, запахи копченой рыбы, свежего хлеба, кофе, гомон покупателей. Для Лизы, годами видевшей лишь стены приюта и угрюмые лица "сестер" и "братьев" , это был оглушительный калейдоскоп красок и звуков. Она жадно впитывала все, несмотря на страх и цепкую руку Микаэля. Именно у прилавка с теплыми вязаными носками (Микаэль презрительно фыркнул: "У нас свои") случилось непредвиденные. Высокий и улыбчивый мужчина в добротном, но поношенном пальто, спеша, выронил кожаный бумажник. Он упал к ногам Лизы. Рефлекс сработал быстрее страха. Она нагнулась и подняла его. – Простите, – тихо сказала она, протягивая бумажник. – Вы обронили. Мужчина обернулся. – Ох, спасибо вам. – Он улыбнулся, искренне и тепло. – Совсем не заметил. Выручили. Я Эрзо. – Ли.. Луиза, – едва не поправилась она, почувствовав, как пальцы Микаэля впились ей в руку как клещи. – Пожалуйста. Эрзо, не замечая ледяной ауры Микаэля, разговорился, пока проверял содержимое бумажника. – Редко тут вижу таких молодых лиц из "Надежды". Тяжело там? – спросил он с неподдельным участием. Его взгляд скользнул по ее скромному, унылому платью и бледному лицу. Лиза открыла рот, желая сказать... что? Правду? Жалобу? Но страх парализовал горло. Она лишь кивнула, чувствуя, как Микаэль буквально излучает гнев. – Мы... мы должны идти, – выдавила она. Микаэль шагнул вперед, буквально оттесняя Лизу за спину. Его лицо было искажено холодной яростью и... ревностью? Или бешенством от потери контроля? – Она ни в чем не нуждается, в вашей компании уж точно, нечего приставать к послушницам Приюта. Идем, *Луиза*. Сейчас же! Его хватка на ее руке стала невыносимой. Он рванул ее за собой так, что она едва не упала. Эрзо смял и закинул комочек бумаги в сумку Лизы, никто этого не заметил. Обратная дорога в машине была ледяным адом. Микаэль молчал, но его молчание было громче крика. Он вел машину агрессивно, резко тормозя и разгоняясь. Лиза прижалась к дверце, стараясь дышать тише. В глазах еще стоял образ доброго лица Эрзоо, его теплая улыбка, его простое "спасибо". – Думаешь, он тебе друг? – наконец прошипел Микаэль, не глядя на нее. Его голос был отравлен ядом. – Думаешь, он поможет? Он – никто. Пыль. А ты... – Он резко свернул на дорогу к приюту. – Ты забыла, *кто* ты? Ты забыла, что *я* тебя вытащил сегодня? Без меня ты гнила бы в своей келье! А ты... ты позволяешь первому встречному на тебя глазеть, улыбаться, *жалеть*?! Его слова били, как камни. Но больнее всего было осознание: этот выезд не был поблажкой. Это был урок. Демонстрация власти. Напоминание: мир снаружи – иллюзия. Ее реальность – это он, его отец и стены приюта. Любая попытка коснуться нормальности, любой проблеск доброты извне будет немедленно и жестоко подавлен. Когда машина остановилась у мрачных ворот "Святой Надежды", Лиза почувствовала, как сжимается сердце. Воздух снова стал спертым и страшным. Но внутри, под страхом и унижением, тлел новый уголек: лицо того незнакомца. Его обеспокоенный взгляд. Кто-то *увидел*. Кто-то *заметил её худобу и бледность*. Конечно, того было мало. Ничтожно мало. Но в кромешной тьме ее существования даже крошечный лучик казался ослепительным. И это знание, спрятанное глубоко-глубоко, было ее маленькой, тайной победой над железной хваткой Микаэля. И пусть сегодня каменные стены приюта не разрушились и не пали, но явно дали пусть и небольшую, но начальную трещину. *"Far away".* Детское слово из словаря. *"Далеко-далеко".* Туда, где нет каменных стен.