Глава 2.

Глава Вторая: Белый Одуванчик в Каменном Саду

Луиза стояла у узкого окна, ловя редкий луч ноябрьского солнца. Семнадцать лет, но в строгом сером платье приюта она казалась хрупкой тенью самой себя. Белоснежные волосы спадали тяжелыми, лишенными блеска прядями на худые плечи. Лицо – слишком бледное, с четкими скулами и большими, зелёными глазами, в которых таилась глубокая усталость. Пухлые губы, которые могли бы быть красивыми, теперь часто сжаты в тонкую, страдальческую линию. Фигура – стройная, даже изящная под грубой тканью, но согнутая годами смирения и страха. Она была чужеродным цветком в этом каменном саду «Святой Надежды». Почти все жители здесь, как и сам Отец Маркус, были темноволосыми, с тяжелыми взглядами и скуластыми лицами. Луизу они звали не иначе как **«одуванчиком»** – белым, никчемным, который уже отцвел и скоро унесется ветром. «Белая ворона», «призрак», «ничья» – их шепот преследовал ее в коридорах, в трапезной, на молитве. Белый цвет ее волос был для них клеймом инаковости, слабости, обреченности. Отца Маркуса она видела редко, но ощущала всегда. Высокий, суровый, с лицом, высеченным из финского гранита, и глазами, как ледяные озера. Его слово здесь было законом, откровением, приговором. «Святая Надежда» возникла из пепла его личного ада. Годами назад его жена, мать Микаэля, страдала «нечистыми помыслами», «душевной немощью». Вместо врачей – молитвы и строгость. Однажды она бросилась с колокольни старой церкви, что стояла на этом месте. Маркус объявил ее смерть «жертвой искупления» и на костях ее горя основал Приют – крепость против мира и его «скверны». Церковь снесли, возвели высокие стены. Детство Микаэля прошло в тени этой трагедии и железной воли отца. Мать любила его слепо, жадно, как единственную отдушину в своем сумеречном мире, но была слишком слаба, чтобы защитить. Отец «воспитывал» ремнем, холодом, унижением за малейшую провинность. Любовь матери – липкая и беспомощная; дисциплина отца – жестокая и абсолютная. Из этого кокона вылупилось существо, умеющее только брать и ломать. Любовь для него была правом сильного, обладанием. И Луиза, ее белизна, ее чуждость, ее тихое сопротивление, стала его навязчивой идеей. Ревность к тому незнакомому мужчине, к тому мимолетному взгляду на его вещь" на рынке, вскипела в Микаэле черной смолой. Через несколько дней он загнал ее в мертвый угол кладовой, заваленной мешками с мукой. Пахло сыростью и пылью. – Ты думала, я забыл? – прошипел он. Его глаза, совсем не такие как у его отца, а карие - в мать, сверлили ее. – Как ты к нему потянулась? Как *улыбалась*? – Я... я просто... – начала она, отступая, пока спиной не уперлась в холодную стену. – Молчи! – Он прижал ладонь к стене рядом с ее головой, отрезая путь к отступлению. – Ты *моя*. Твои улыбки, твои взгляды – все мое. Ты поняла? Его дыхание, горячее и тяжелое, било ей в лицо. Страх сковал горло. Она знала, что может следовать за не послушанием: унижение. Боль. «Колодец». Цепь. – Или ты хочешь, чтобы отец узнал? – голос Микаэля стал сладковато-угрожающим. – Как ты соблазняла меня? Как навязывалась? Кто ему поверит? Тебе – блуднице с душой убийцы, или мне? – Его рука скользнула вниз, грубо сжав ее грудь через грубую ткань платья. – Выбирай. Либо я сейчас получу то, что мое по праву... либо вечером тебя ждет подвал. Надолго. Думаю, что и публичные покаяния перед моим отцом тоже. Выбирай. Выбора не было. Только бездна унижения и бездна боли. Глаза Лизы наполнились слезами стыда и бессилия. Она зажмурилась, стиснув зубы, чтобы не закричать. Его рука двигалась настойчиво, больно, оставляя синяки под тканью. Она стояла, как истукан, чувствуя, как внутри что-то ценное, последний осколок достоинства, трещит и рассыпается в пыль. **Надежда на свободу, теплившаяся после встречи с Эрзо, угасла**, задутая ледяным дыханием Микаэля. Она была вещью. Одуванчиков, с которого вот вот сдуют пушистые семена. День сливался в серую, утомительную полосу. **Подъем до рассвета.** Холодная вода для умывания. Долгая, монотонная утренняя молитва под взглядом Отца Маркуса. Потом – **работа.** Скрип половиц под ее тряпкой. Ритмичный стук стиральной доски в ледяной воде, от которой немели пальцы. Резкий запах дешевого мыла. Помощь на кухне – чистка овощей, месиво теста, брызги кипятка. Тихие окрики старших сестер. Еда – простая, скудная, безвкусная. Еще молитвы. **И везде – он.** Микаэль находил ее везде. В полумраке коридора, когда она несла белье. У колодца во дворе, когда набирала воду. Его прикосновения были как ожоги – внезапные, властные, унизительные. Шепот угроз и пошлостей в ухо. «Ты моя, одуванчик». «Куда теперь смотришь?» «Жди вечера». Каждый раз она замирала, внутри сжимаясь в комок страха и отвращения. Мысли путались. **Воспоминания о тепле детства с отцом казались сказкой. Мечты о «far away» – безумной насмешкой.** Стены «Святой Надежды» смыкались, превращаясь в единственную реальность – серую, беспросветную, где единственным законом была воля Микаэля и его отца. Белый одуванчик гнил в каменном саду, однако трещина пошла дальше после того как Лиза нашла тот самый комок бумаги и разверну прочла.