Глава 4.

Глава Четвертая: Шёпот в Саду

Прошло четыре дня, но по ощущениям Лизы прошёл год. Время в подвале «Святой надежды» текло, как замерзшая смола. Тьма была абсолютной, осязаемой, давящей на глазные яблоки. Холод проникал сквозь тонкую рубаху наказания, въедался в кости, заставляя тело биться в мелкой, бесконечной дрожи. Жажда стала огненным шаром в горле, потом тупой, всепоглощающей болью во всем существе. Голод из спазмов превратился в пустую, зияющую бездну, выворачивающую нутро наизнанку. Сознание Лизы плыло, спутывалось, рождая кошмары наяву. В первый день заточения Луиза ощущала ярость. Мысли о Микаэле – острые, как осколки стекла. Его обещание женитьбы звучало как приговор к пожизненному заключению. Власть «Святой надежды» казалась незыблемой, как эти гранитные стены. Она выла от бессилия в тишину, но звук застревал в сухом горле. Во второй день её посещали тени прошлого. Вспышки детства: смех отца, открытка с морем. Потом – крики, алый цвет... Мать. *Мама!* Она взывала к призраку, чувствуя, как холод подвала сливается с холодом той последней ночи. Власть общины простиралась даже сюда, в прошлое, отравляя редкие светлые воспоминания. В третий день галлюцинации. Скрип двери. Шаги. Луч фонаря? Это Эрзо? Нет... Мать? Лицо Анны-Марии, вечно испуганное, наложилось на смутный образ матери. "Мама? Помоги..." – прошептала она в пустоту, протягивая руку к мокрой стене. Ответом был лишь стук ее собственного сердца, неровный и слабый. Власть голода и жажды ломала разум, стирая границы реальности. В четвёртый день апатия и Эрзо. Силы покидали. Дрожь почти прекратилась, сменившись ледяным оцепенением. Мысли замедлились, кружась вокруг одного образа: карие глаза на рынке. Эрзо. Он здесь. Зачем? Глупец. Его сломают. Как сломали всех. Но его имя, его записка – единственная ниточка, связывающая с миром за пределами этой каменной могилы. Власть отчаяния пыталась затопить и эту искру, но она упорно тлела. На пятый день дверь скрипнула. Слепящий луч фонаря ударил в лицо. Грубые руки подняли ее, безвольную, и потащили вверх. Процедура «очищения» была ритуалом унижения: ледяной обливник из шланга во дворе на глазах у некоторых сестер, опустивших глаза, грубое суконное полотенце, чистая, но такая же серая и грубая рубаха. Ей дали глоток воды и кусок черствого хлеба. Тело отозвалось спазмами, едва не вывернув скудную пищу обратно. Она была пустой оболочкой, едва державшейся на ногах. В трапезной, куда ее втолкнули, царило непривычное оживление. Отец Маркус сидел во главе стола, и рядом с ним, внимательно слушая, сидел Эрзо Лахти. Они о чем-то беседовали. Эрзо выглядел сосредоточенным, почти почтительным, кивая на слова Старца. Он настолько ловко вписался в ритм общины? Или играл роль? Вечером, выполняя поручение (отнести тряпки в сарай), Лиза увидела его. Кареглазый парень стоял у замерзшего пруда, куря, что было в этих стенах под строгим запретом. Он заметил ее и жестом пригласил под сень голых, скрюченных ветвей старой яблони. Осторожно оглядевшись, она подошла. Ноябрьский ветер зло кольнул щеки. – Лиза, – тихо сказал он, его карие глаза внимательно изучали ее изможденное лицо, синяки под глазами. – Боже... Что они с тобой сделали? – Четыре дня... Подвал, – ее голос был хриплым шепотом, чужим. – Я знал, – в его голосе зазвенела ярость, тут же приглушенная. – Я пытался. Уговаривал Маркуса, говорил, что наказание слишком сурово, что ты раскаешься во "грехе"... Он слушает, кивает, но его решения – закон. Его власть, его решения здесь абсолютны. Я не мог добиться того, чтобы тебя отпустили ещё раньше... – Он сжал кулак. – Прости. Она кивнула, понимая, однако выдавила из себя натянутую улыбку и поблагодарила Эрзо, а после: – Микаэль... – прошептала она, озираясь. – Он узнает тебя. Он... – Знаю, – Мужчина перебил спокойно, но твердо. – Пусть узнает. Я здесь по воле Отца Маркуса, для духовного роста. Микаэль не посмеет открыто тронуть меня без причины. Пока. – Он сделал шаг ближе, понизив голос до почти неслышного. – Ты выжила. Это главное. Держись еще немного. Я ищу... Выход. – Выход? – В ее глазах мелькнул слабый огонек. Надежда? Или просто отражение его решимости? – Да, выход. - Зачем тебе помогать мне выбраться отсюда, какая твоя выгода во всём этом? - Я просто хочу помочь. - Я усвоила урок, что просто в этом жестоком мире быть не может. - Ладно, ты права, но мои намерения бескорыстны, я знал твоих родителей.. Тени прислужников общины начали приближаться к ним и чтобы их не заметили вдвоём, Эрзо растворился в сумерках так же быстро, как появился. Лиза стояла под мертвой яблоней, обнимая себя дрожащими руками. Его слово "выход", висело в ледяном воздухе, казались нереальными. Власть «Святой Надежды» была повсюду: в стенах, в глазах сестер, в незыблемой воле Отца Маркуса, в призрачном присутствии Микаэля. Она только что вышла из каменного чрева ада. Могла ли она поверить в спасение их этих неприступных стен? В груди, под слоем льда и страха, что-то едва заметно дрогнуло. Её могут спасти, ей могут помочь сбежать. Это была не надежда, а хрупкий мостик через бездну отчаяния. Он знал её семью, наверное, и знал её в далёком детстве. Она сделала шаг к дому, к своей каморке, к бесконечной работе и страху. Но теперь с ней был шепот в саду и карие глаза, обещавшие борьбу. Власть секты была огромна, но в ее сердце поселился крошечный, непокорный вирус сопротивления. Абсолютно обессиленная, Лиза улеглась на жёсткой кровати, которая после пяти дней ада казалась до невозможности мягкой. Практически моментально её сознание погрузилось в сон. В нём всплыли фрагменты из её детства, острые и незваные. Маленькая Лиза, забившаяся вглубь гардероба в хельсинкской квартире. Сквозь щели в дверце – крики, страшные, нечеловеческие. Грохот. Звон разбитого стекла. Пахло пылью, нафталином и... чем-то металлическим, теплым. Она вжалась в старые папины пальто, стараясь не дышать, глаза – две огромные темные щели в бледном личике. "Тише, тише, тише..." – шептали губы сами собой. Она знала эту игру: "Стань невидимкой". Мама искала ее иногда с ножницами или ножом, глаза мутные, невидящие. А папа... папа пытался остановить, голос срывался на крик, потом на стон. В тот раз он не смог сразу найти ее в гардеробе. Темнота щелей в дверце сливалась с темнотой подвала. Тогда она боялась за отца. Сейчас боится за себя. Та же беспомощность. Та же каменная хватка ужаса. Власть безумия матери и власть беспомощности отца нашли ее и здесь, в общине "Святая надежда".