Глава 7.

Глава седьмая: Вуаль

Зима сжала "Святую Надежду" в ледяной кулак. Воздух звенел от мороза, а в душе Лизы поселился новый, глухой ужас. Объявление о свадьбе повисло дамокловым мечом. Началась "подготовка" – издевательство под маской благочестия. Кружевная фата, молочного цвета платье из грубой парчи, когда-то принадлежавшее, самой Ингрид - матери Микаэля, были извлечены на свет. Платье было сшито как на Лизу и красиво село на её фигуру. Белые волосы, символ ее "инаковости", теперь должны были быть скрыты под фатой полностью. "Смирение", – шипела Бритта, затягивая шнуровку так, что Лизе перехватывало дыхание. Каждый стежок, каждый вздох сожаления от сестер (немногих, кто еще способен был жалеть) напоминал: ее готовят к закланию. Жертву Микаэлю и нерушимой власти его отца. Тем временем, в кабинете Маркуса бушевала тихая буря. Письмо Элис исчезло. **"Я сбежала, и я покажу всему миру, что творится в общине"** – эта фраза, как раскаленный штык, вонзилась в самое сердце его империи лжи. Подозрение пало на всех, кто имел доступ к его комнате. И первой в списке – Луиза, "непокорная", "блудница", недавно наказанная подвалом. Ее схватили после вечерней молитвы. Не объясняя, поволокли в подсобку рядом с кухней – место для "вразумления". Вопросы были шипами: "Где письмо? Кто тебе помог? Что ты знаешь об Элис?" Ее отрицания встречали ударами. Сперва пощечинами, потом кулаком в живот. Она согнулась, захлебываясь болью и страхом. Потом появился кнут. Свист в воздухе – и полоса огня на спине. Она вскрикнула, кусая губу до крови. Еще удар. Мир поплыл. Спасение пришло из неожиданного источника. В дверь ворвался Микаэль. Его лицо было искажено не праведным гневом, а личной яростью. – Хватит! – рявкнул он на братьев, замахнувшихся для третьего удара. – Вы что, с ума сошли? Посмотрите на нее! Через неделю наша первая брачная ночь! Вы хотите, чтобы я ложился с изуродованной скотиной? Его слова были грязны, как помои, но действенны. Братья замерли, оглядываясь на вошедшего следом Отца Маркуса. Тот холодно окинул взглядом Лизу, сжатую в комок на грязном полу, ее спину, проступающую алым через порванную ткань. Расчетливость перевесила ярость. Синяки от ремня – одно. Шрамы от кнута – слишком явная улика против самого приюта, если что-то пойдет не так. – Отпустите ее, – скомандовал Маркус ледяным тоном. – Микаэль прав. У нее должно быть... приличное тело. На первый раз. Но допрос не окончен. Глаз на нее. На всех. Лизу бросили в ее каморку. Физическая боль меркла перед душевной. **Вина.** Грызучая, всепоглощающая. Зачем она взяла это проклятое письмо? Зачем прочла? Теперь из-за нее Элис в смертельной опасности, но как минимум на свободе, а сама она едва не погибла под кнутом. Она чувствовала себя предательницей, дурочкой, навлекшей беду на единственную подругу. Ей отчаянно не хватало тепла, слова поддержки. Но кто здесь скажет его? Анна-Мария? Та боялась собственной тени. Она вспомнила отца. Его блондинистые, как у нее, волосы, всегда аккуратно зачесанные, добрые, усталые глаза цвета моря. Его сильные руки, поднимавшие ее, маленькую, чтобы показать настоящие волны. То море было синим-синим, теплым, пахло солью и свободой. Он говорил: "Смотри, Лиза, какой простор! Весь мир перед тобой!" Теперь мир сузился до каменного мешка и предстоящей брачной ночи с чудовищем. Она заснула, прижав к груди воображаемую открытку с тем морем, лицо мокрое от слез, шепча: "Папа... прости..." Сон был коротким и беспокойным. Ее разбудил грубый толчок в дверь. На пороге стоял Микаэль. Его лицо было багровым от бешенства. Прежде чем она успела вскрикнуть, его ладонь со всей силы ударила ее по лицу. Голова отлетела назад, ударившись о стену. В глазах помутнело, на щеке расцвел огненный цветок боли. – Где ты была ночью, дрянь? – прошипел он, хватая ее за плечи и тряся. – У Эрзо? Признавайся! Я знаю, ты выходила! Говори, куда?! Его глаза безумно блестели, слюна брызгала изо рта. Больная ревность и жажда полного контроля искажали его черты. Лиза, оглушенная ударом и страхом, лишь мотала головой, не в силах вымолвить ни слова. Он не знал точно, но подозревал. Этого было достаточно для его садизма. – Запомни, – он прижал ее лицо к стене, его шепот был горячим и смертельно опасным. – Ты моя. Твое тело, твои шаги, твои мысли – все мое. Следующая ночная прогулка станет для тебя последней. Я сломаю тебя так, что ты сама попросишься обратно в подвал. Навсегда. Он швырнул ее на койку и вышел, хлопнув дверью так, что задрожали стены. Лиза лежала, прижимая руку к пылающей щеке, рыдая беззвучно, чтобы никто не услышал. Письмо Элис... Дрожащими руками она достала спрятанный конверт из тайника. Один взгляд на роковые слова: "покажу всему миру"... Поднеся к тусклой лампочке, она подожгла уголок. Пламя жадно лизнуло бумагу, поползло вверх, пожирая слова, угрозы, надежду. Она бросила горящий клочок в жестяную банку для мусора и смотрела, как он превращается в черный пепел. Слезы текли по обожженной щеке, смешиваясь с пеплом ее последней, слабой попытки бороться. Сейчас у неё будто отобрали надежду. Осталось только страх и ожидание кошмара. Утренняя молитва была пыткой. Лиза стояла в первом ряду. Поверх черного платья была наброшена густая вуаль, скрывающая лицо полностью. Официально – "символ чистоты и смирения перед Господом и будущим мужем". На самом деле – чтобы скрыть синяк от пощечины Микаэля, пурпурный и безобразный на ее бледной коже. Она чувствовала его колючий взгляд на себе сквозь ткань. Голос Маркуса бубнил псалмы, слова о покорности и смирении падали, как удары молота по наковальне ее души. Когда толпа расходилась после молитвы, кто-то быстро и незаметно сунул ей в руку, сжатую в кулак под складками платья, маленький, плотно свернутый клочок бумаги. Она не видела, кто, но сердце екнуло. Дождавшись момента в уборной, она развернула дрожащими пальцами записку. Почерк был знакомым, Эрзо: > *" Я найду способ связаться с ней вновь, и вытащить тебя повидаться с ней в ближайшее время. Держись. Скоро все изменится. Э."* **"Держись"**. Это слово снова обрело вес. Оно было не про покорность, а про сопротивление. Она спрятала записку глубоко в складки одежды. Под вуалью, скрывавшей синяк и слезы, в ее глазах вспыхнул новый, слабый, но упрямый огонек. Битва не была проиграна. Просто поле боя стало темнее, а ставки – выше.