Глава 9

Глава девятая: жена

Предсвадебный вечер. "Святая Надежда" напоминала склеп, наспех прибранный для похорон. Свадебный зал – бывшая трапезная – был убран скупо и мрачно: серые стены, голые скамьи, вместо цветов – заледеневшие ветви сосны у импровизированного алтаря. Тусклый свет керосиновых ламп отбрасывал дрожащие тени, делая лица жителей общины еще более изможденными и запуганными. Они сидели, опустив глаза, плечи ссутулив под невидимым гнетом. Никакой радости, лишь усталая покорность и страх нарушить ритуал. Даже воздух казался спертым, пропитанным пылью и отчаянием. Лиза, изможденная после долгой работы на морозе (чистка заледеневшего двора под присмотром Бритты), едва волочила ноги в свою каморку. Тело ныло, душа онемела. Смирилась? Нет. Заморозилась. Надежда на побег, на Эрзо, трепетала как слабый огонек на сквозняк. Онемение было щитом. Она рухнула на койку, не раздеваясь, и сон накрыл ее черной волной. Сон. Хельсинки. Десять лет назад. Солнечный день, обманчиво теплый. Маленькая Лиза бежит по тротуару, гонится за бабочкой из одуванчикового пуха. Вдруг – резкий крик сверху, ледяной ужас в голосе: «Луиза! Нет! Как же так!» Лиза поднимает голову. Над ней – распахнутое окно. И падающее тело девочки в синем платьице. Удар о землю. Тишина. А потом – крик, бесконечный, разрывающий душу матери: «Луиза! Луиза!» Лиза застыла, смотря в остекленевшие глаза девочки. В тот миг умерла незнакомка. Умерла и её Луиза. Если ее будут так звать – она тоже умрет. Она – Лиза. Только Лиза. Выжившая... Резкий стук в дверь. Лиза вскочила, сердце колотилось о ребра, смешивая ужас сна с реальностью. Дверь приоткрылась. В проеме – Эрзо. Его лицо было бледным, напряженным до предела. Карие глаза горели в темноте. – Сейчас! – прошептал он, звук был хриплым, отчаянным. – Бежим! Сейчас или никогда! Одежда не важна. Иди за мной! Ни мысли, ни вопроса. Инстинкт. Она рванула за ним по темным коридорам, как тень. Он знал каждую скрипучую половицу, каждый поворот. Двор был залит лунным светом, слепящим и предательским. Ворота. Массивные, запертые на тяжелый засов. Эрзо, как призрак, скользнул к калитке для служебного прохода – старый, полузабытый лаз. Один толчок плечом – скрип ржавых петель. Он проскочил первым, оглянулся, кивнул ей: *«Быстро!»* Лиза шагнула за порог. Свобода! Ледяной воздух ударил в лицо, но это был воздух воли! Она сделала второй шаг... Лай. Дикий, разъяренный. Из темноты рванули тени – огромные, мохнатые. Собаки Маркса. Злобные овчарки, обученные на охрану и на людей. Они вцепились в ее грубое платье, рвали ткань, тащили назад, в пределы общины. Острые клыки скользнули по ноге – жгучая боль. Она вскрикнула, пытаясь вырваться, но их было двое, сильных и злых. – Нет! – крикнул Эрзо из-за ворот, его голос полный ужаса и бессилия. Он не мог войти обратно – это означало верную смерть для них обоих. Он видел, как ее волокут, как она бьется в пасти псов. Слеза – единственная, горячая и горькая – скатилась по его щеке, мгновенно леденея на морозе. – Лиза! Свет фонаря разрезал тьму. Отец Маркус. Он стоял, как ангел смерти, в длинном одеянии. Лицо его было спокойным, лишь в ледяных глазах горело холодное торжество. Он свистнул – коротко, резко. Псы отступили, но не ушли, рыча, слюна капала на снег. Маркус шагнул к Лизе, лежащей на земле, истоптанной, с рваным платьем и кровоточащей ногой. Он не сказал ни слова. Просто схватил ее за волосы и потащил обратно, к воротам, как мешок с мусором. Боль была нестерпимой, унижение – абсолютным. Она видела, как Эрзо сжимает кулаки за оградой, его фигура таяла в темноте. Он был свободен. Она – снова в клетке. – После венца, – голос Маркуса был тихим, как скольжение ножа по шее, когда он швырнул ее в подсобку у кухни, – две недели в подвале. И сотня ударов розгами. Запомнила, блудница? Теперь спи. Завтра твой великий день. Он ушел, заперев дверь. Лиза лежала на холодном полу, дрожа всем телом. Физическая боль была ничто по сравнению с болью в душе. Провал. Абсолютный провал. Но сквозь слезы и отчаяние пробивалась одна мысль: *Эрзо не поймали. Он на воле. У него есть доказательства. Он не оставит меня.* Она тихо плакала, сжимая в кулаке клочок разорванного платья, молясь, чтобы его не нашли, чтобы его план сработал. Ради всех них. Утро свадьбы. Эрзо въехал во двор «Святой Надежды» с видом человека, лишь уезжавшего по делам. Лицо – спокойное, поза – уверенная. Ни тени ночного кошмара. Маркус встретил его на пороге, его взгляд был проницательным, как шило. – Моя невестка пыталась сбежать, – сообщил он без предисловий, следя за реакцией Эрзо. – Псы задержали. Эрзо поднял бровь с искренним изумлением. – Луиза? Безрассудно. И... опасно. Микаэль в курсе? – Нет. – Мудро, – кивнул Эрзо, делая вид, что обдумывает. – Говорить ему сейчас... это отравит святость дня. Наполнит его гневом, ревностью. Разве может брак, заключенный в таком угаре страстей, быть чистым перед Господом? Лучше умолчать. До поры. Пусть церемония пройдет в должном благоговении. Правда подождет. Маркус разглядывал его долгим, тяжелым взглядом. Расчетливость Эрзо совпадала с его собственной. Скандал сейчас был ни к чему. Пусть обряд состоится. Наказание Луизы подождет. – Будь по-твоему, – процедил он наконец. – Но глаз – да глаз. Церемония. Лиза стояла перед тусклым алтарем. Платье Ингрид висело на ней мешком, грубая парть натирала синяки от собак и старые раны. Фата – густая, тяжелая – скрывала лицо. Под ней – следы ночного фиаско: синяк на скуле от падения, царапины. Анна-Мария дрожащими руками нанесла слой дешевой пудры и яркой помады – жалкая попытка замазать следы насилия, превратить жертву в «невесту». Лиза чувствовала не ткань на коже, а саван. Ее вели не к алтарю, а в могилу. Каждый шаг был последним шагом приговоренной. Зал был полон. Сестры и братья сидели, вытянувшись, с натянутыми, восковыми улыбками. Их глаза были пусты. Радость была фальшивой, как позолота на дешевом кресте. Натянутость висела в воздухе густым туманом. Отец Маркус начал монотонно читать обрядовые слова. Микаэль стоял рядом, его лицо сияло торжествующим владением. Он смотрел на Лизу не как на женщину, а как на добычу, наконец зажатую в капкан. Его рука сжимала ее кисть так, что кости хрустели. Лиза не слышала слов. Она видела только серые стены, смыкающиеся вокруг. Она чувствовала холодное кольцо – символ вечного рабства – которое Микаэль грубо натолкнул ей на палец. Оно жгло кожу ледяным огнем. Безнадёжность затопила ее с головой. Она была теперь женой Микаэля. Собственностью. Имя, данное при рождении – Луиза – звучало в обряде как последнее надгробное слово. Бегство стало в тысячу раз сложнее. Стены «Святой Надежды» превратились из каменных в легитимные, освященные церковным обрядом и законом. Она стояла у алтаря, а ее душа уже была в том подвале, ожидая ударов розг, чувствуя ледяные пальцы судьбы, намертво сомкнувшиеся на ее горле. Кольцо на пальце было не украшением, а кандалами. Свобода казалась миражом, а надежда – солью на открытую рану.