Глава 10.

Глава десятая: Гибель тела, но не души

Комната, отведенная для «брачной ночи», была камерой пыток без инструментов. Голая кровать с колючим матрасом, тусклая керосиновая лампа, бросающая пляшущие тени, икона с ликом, полным молчаливого осуждения. Воздух леденил кожу. Лиза стояла у стены, застывшая в позе ожидания. Грубое ночное белье, выданное Бриттой, казалось ей саваном. Микаэль, разгоряченный вином и властью, приближался. Его глаза, всегда холодные, теперь пылали мутным огнем обладания. – Моя, – прошипел он, хрипло, его дыхание пахло перегаром и агрессией. Рука грубо схватила ее за подбородок, заставляя смотреть на него. – Наконец-то. Без свидетелей. Без отцовских нравоучений. Лиза не отстранилась. Не дрогнула. Ее большие глаза смотрели не в его лицо, а сквозь него, в какую-то далекую точку на серой стене. Внутри не было ни страха, ни отвращения, ни даже слез. Была лишь глубокая, кристаллическая пустота. Она приняла это. Как приняла подвал, плети, цепи. Это было еще одно испытание на долгом пути к освобождению. План Эрзо. Доказательства. Спасение. Эти слова горели в ее сердце ярче любой лампы. Она верила. А раз верила, то могла терпеть. Молча. Неподвижно. Ее душа была уже далеко – на том теплом море с отцом, где солнце ласкало кожу, а ветер пах свободой. *Держись, Лиза* – эхом звучал в памяти голос отца. *Весь мир перед тобой.* Она держалась. Ледяным терпением. Безмолвным сопротивлением покорности. Его пальцы впились в ткань на ее плече, готовясь сорвать ее. Его губы скривились в похотливой гримасе. Лиза замерла, превратившись в статую изо льда и воли. **БАМ! БАМ! БАМ!** Глухой, тревожный, разрывающий ночную тишину звон колоколов обрушился на приют. Не размеренный благовест, а набат – частый, неистовый, зовущий к немедленному сбору. Звон беды. Звон скорой смерти. Микаэль вздрогнул, как от удара током. Его рука замерла. Похоть в глазах мгновенно сменилась животным страхом и яростью. Колокола в «Святой Надежде» звонили только в двух случаях – **срочное собрание у Отца Маркуса или при крайней угрозе.** Игнорировать их было равносильно бунту. – Проклятье! – вырвалось у него, он отшвырнул Лизу, как ненужную вещь. – Одевайся! Немедленно!– Он уже натягивал брюки, рубаху, его лицо было багровым от злости и страха. Брачная ночь, его торжество – все рухнуло под этот адский звон. Он выскочил из комнаты, забыв о ней. Лиза медленно, методично надела свое серое платье поверх ночной сорочки. В ее ледяном спокойствии появилась трещина – надежда. Колокола... Это мог быть сигнал. План Эрзо? Сердце забилось чаще, но она подавила волнение. Терпение. Она вышла в коридор. Хаос. Община, разбуженная набатом, металась как муравейник, раздавленный сапогом. Сестры в ночных чепцах, братья в исподнем – все бежали к кабинету Маркуса. Лиза влилась в поток. В большом зале перед кабинетом толпились все. И тут она увидела его. Эрзо. Он стоял чуть в стороне, в тени колонны. Его карие глаза встретились с ее взглядом. И он – быстро, незаметно для других – подмигнул. Легкая, едва уловимая улыбка тронула бледные губы Лизы. Он был здесь. Он контролировал ситуацию. Надежда окрепла, согревая изнутри. Дверь кабинета распахнулась. На пороге стоял Микаэль, бледный, но уже пытающийся владеть собой. За его спиной была видна кровать. На ней, под грубым одеялом, лежал Отец Маркус. Он был страшен. Лицо пепельно-серое, покрытое липким потом, глаза запали и мутны. Дыхание – хриплое, прерывистое. У изголовья стояла старшая сестра Айно, ее лицо было искажено страхом. – Что случилось? – рявкнул Микаэль на толпу, но голос дрожал. – Отец Маркус... – начала Айно, задыхаясь. – Его... его отравили! Нашли... нашли в его вечернем чае... белый порошок! Похоже на... на крысиный яд! Он выпил, начались страшные судороги, рвота... Сейчас в забытьи. Сестра Хельга пытается помочь, но... Восстановление... если будет... займет много времени! Толпа ахнула. Шепот ужаса прокатился по залу: "Отравитель! Среди нас!" Маркус застонал, его глаза полуоткрылись, стеклянные, невидящие. Он зашевелил губами. – Ми...Микаэль... – прохрипел он, едва слышно. – Ты... теперь... глава... Временно... Пока... я... не встану... Держи... "Надежду"... Микаэль замер. Испуг на его лице начал вытесняться странным блеском. Глава. Даже временно. Власть. Наконец-то! Он выпрямился, подбородок задрожал, но поднялся выше. – Да, Отец! – голос его окреп, в нем зазвучали ноты, которых раньше не было – властность, самоуверенность. – Я приму бразды правления. Не сомневайся. "Святая Надежда" в надежных руках! – Он повернулся к толпе, его голос загремел: – Слышали Отца! Я – ваш Глава! Все – по местам! Молитесь о здравии Отца Маркуса! Айно, Хельга – не отходить от него! Остальным – разойтись! Завтра начнем расследование этого... гнусного покушения! Найдем отравителя и покараем! Его слова звучали громко, но в них не было искренней ярости или желания немедленно найти виновного. Была театральность. Гордыня. Власть, упавшая в руки, затмила заботу об отце. Поиски отравителя были объявлены "на завтра" – неохотно, как обуза. *Пусть отец лежит*, – мелькнула в его глазах мысль, когда он смотрел на бледное, застывшее лицо Маркуса. *Чем дольше, тем крепче моя власть... А если... если он не встанет...* Жестокий расчет боролся с остатками сыновьего долга. Пока что долг победил – убить отца напрямую он не решился. Но мысль витала в воздухе. Люди стали расходиться, шушукаясь, бросая испуганные взгляды на кабинет и на нового Главу. Лиза, стоявшая чуть в стороне, встретилась взглядом с Эрзо. Он был спокоен, наблюдал за Микаэлем с едва уловимым презрением в уголках губ. Микаэль заметил этот взгляд. Ревность и подозрение вспыхнули в нем с новой силой. – Ты! – он резко указал пальцем на Эрзо. Твоя помощь больше не требуется. Собирай вещи. Ты покидаешь «Святую Надежду». Сейчас же. Эрзо не выразил ни удивления, ни протеста. Он лишь слегка склонил голову, его лицо оставалось непроницаемым. – Как прикажете, Глава, – произнес он ровно, без тени иронии. – Желаю Отцу Маркусу скорейшего выздоровления. – Он бросил последний, быстрый взгляд на Лизу – полный обещания и предупреждения – и развернулся, уходя спокойным шагом. Его отсутствие ощущалось как вырванный кусок воздуха. Микаэль подошел к Лизе. Его лицо сияло новой, нездоровой властностью. – Что стоишь? – шипел он. – Ты теперь не простая сестра. Ты – жена Главы. Твой удел – быть рядом со мной. В знак своего нового положения, – он выпрямился, наслаждаясь моментом, – ты освобождаешься от любой работы по дому, в саду, на кухне. Ты не будешь есть с этой... чернью. – Он кивнул на расходящихся сестер. – Пищу тебе будут приносить в комнату. Твоя задача – быть здесь. Ждать. Быть готовой. Понимаешь? Ты – моя вещь. Драгоценная игрушка. И играть я буду, когда захочу. Его эго раздувалось на глазах. Установленные им правила были не про заботу, а про изоляцию и тотальный контроль. Он наслаждался своей внезапной, почти неограниченной властью. Объявил о прекращении своих выездов на учебу – зачем? Теперь весь мир был здесь, в его вотчине. Он был центром вселенной. И Лиза – его главным трофеем. Жизнь в новом режиме стала еще более удушающей. Лиза была заперта в комнате Микаэля как редкая птица в золотой клетке. Ей приносили скудную еду. Она слышала, как Микаэль раздает приказы за дверью, его голос становился все громче, повелительнее, временами срываясь на истерический крик. Он наслаждался властью, теша свое больное эго унижением других, лениво имитируя поиски отравителя. Лиза видела его у постели отца – он не молился, а сидел, задумчиво глядя на умирающего старика, в его глазах читался холодный расчет. Она продолжала верить. Молилась не Богу, в которого ее заставляли верить, а в план Эрзо, в справедливость. Она ждала. Смиренно. Терпеливо. Ледяное терпение стало ее броней. Но броня треснула в одну из ночей. Микаэль ворвался в комнату поздно, пьяный, разъяренный каким-то пустяковым промахом братьев. Его глаза дико блестели. – Ты думаешь, ты особенная? – зарычал он, валясь на нее, придавливая к койке всем весом. – Ты думаешь, кто-то придет за тобой? Ты – МОЯ! На этот раз не было колоколов. Не было помех. Ее молчаливое сопротивление, ее ледяное терпение лишь разъярили его больше. Она не кричала. Не боролась. Она лишь сжалась внутри, уйдя в ту самую пустоту, на дно своего внутреннего океана. Она видела потолок. Чувствовала грубые руки, рвущие ткань, боль, чужую, насильственную похотливость, запах пота и спирта. Ее тело было здесь. Но она – Лиза – была далеко. На холодном камне подвала? На теплом песке у моря? Неважно. Ее душа отключилась, оставив лишь оболочку, терпящую невыносимое. Безнадежность в эту минуту была не чувством, а состоянием. Абсолютным. Всепоглощающим. Как тьма в самом глухом подвале. Когда он закончил и рухнул рядом, храпя, она лежала неподвижно, глядя в темноту широко открытыми глазами, по которым текли молчаливые, горькие слезы. Кольцо на руке жгло кожу как клеймо. Вера в спасение не угасла, но стала точечкой света в бескрайней, ледяной пустыне этого насилия. *Держись.* Теперь это слово звучало как молитва отчаявшихся. И она держалась. Ценой невероятной боли, но держалась. Ожидая рассвета. Ожидая чуда. Ожидая Эрзо.