глава 11.

Глава 11: Грязь

Правление Микаэля превратило «Святую Надежду» в ещё больший ад. Воздух пропитался страхом, гуще, чем запах дешевой капусты и плесени. Микаэль, вознесенный на трон отцом, который был на грани жизни и смерти, наслаждался властью с патологической жадностью. Его указы сыпались, как удары кнута: удлиненные молитвы на морозе, урезанные пайки за малейшую провинность, ужесточенные наказания. Он раздувался от гордыни, как гнилой плод, а его «расследование» отравления отца свелось к редким, показным допросам, больше похожим на возможность поиздеваться над кем-нибудь. Лиза существовала в этом кошмаре как призрак. После каждой ночи с Микаэлем она чувствовала себя грязной. Не физически (она мылась до боли, до красноты, в ледяной воде колодца), а изнутри. Ее тело, ее душа были осквернены. Каждое прикосновение Микаэля, каждую ночь его похоти и насилия она переживала в ледяном оцепенении, уходя мыслями к морю, к отцу. Но теперь даже эти воспоминания были затуманены стыдом. Она думала об Эрзо. О его карих глазах, полных решимости и тепла. О его обещаниях. И чувствовала себя не достойной. Грязной тряпкой, которую выбросили на помойку. Как он, чистый и сильный, может смотреть на нее теперь? Как он вообще сможет прикоснуться? Мысль о возможном будущем с ним – когда-то теплая искра – теперь вызывала лишь жгучую боль и стыд. Она была сломанной вещью, игрушкой в руках монстра. Ее дни были пустыней. Запрет на работу, на общение за столом превратил ее в парию. Сестры, и без того измученные новыми порядками, ненавидели её. Они видели в ней лишь избалованную «жену Главы», живущую в праздности, пока они гнули спины. На нее косились, шептались за спиной, однажды плюнули в след, когда она шла по коридору. «Шлюха», «нахлебница», «белая ворона» – шепот преследовал ее. Она сжималась внутри, принимая эту ненависть как должное наказание за свою грязь, за свое существование. Жестокость достигла апогея на десятый день «царствования». Анна-Мария, вечно испуганная, вечно голодная женщина, чья душа давно была разбита, не выдержала. Ее поймали в кладовой, когда она, дрожа как лист, прятала за пазуху горбушку черствого хлеба. Микаэль, раздраженный каким-то мелким промахом братьев, устроил показательную расправу. – Вор! – закричал он, его голос визжал от садистского восторга. – Пожирательница чужого труда! Позор общине! Его не остановили мольбы Анны-Марии, ее рыдания, ее попытки упасть на колени. Он приказал вывести ее во двор, на мороз. Сестры и братья, бледные от страха, выстроились по приказу. Лиза, стоявшая у окна комнаты, видела все. Анну-Марию, эту тень человека, волокли к колодцу. Микаэль сам взял ведро с ледяной водой. Его лицо искажала нечеловеческая жестокость. – Очистим ее душу от скверны! – проревел он и выплеснул ведро воды ей на голову и грудь. Анна-Мария вскрикнула, забилась в конвульсиях от холода. Но одного ведра ему показалось мало. Второе. Третье. Она захлебывалась, падала на обледеневшую землю, ее тело билось в агонии. Луиза не выдержала подобного зрелища и рванула на улицу, прихватив старое одеяло. На глазах у ошеломленных жителей общины, Луиза дрожа укутала Анну Марию и помогла подняться. Казалось бы, что даже сам Микаэль застыл в ступоре от непокорности своей жены, но спустя несколько секунд он всё же пришёл в себя и схватил Лизу за волосы: -Дрянь, думаешь, если раздвигаешь ноги передо мной, то смеешь наводить свои порядки? Ты решила отречься от господа, грязная девка? Я покажу тебе, что значит моя власть, это место мой закон, эти люди мои рабы и только я буду решать, что с ними делать. Незаменимых нет, я сам лично убью тебя и выброшу твоё жалкое тело псам! - Микаэль не в первый раз публично унижал Луизу, но мороз, косые взгляды и слабость после истязаний в кровати дали о себе знать и девушка медленно начала терять сознание. Последнее, что она увидела как Отец Маркус, босой вышел во двор. Он шёл опираясь на Анну-Марию, медленно. Одним жестом он заставил всю толпу разойтись и одной лишь фразой "хватит" остановил Микаэля. Лиза очнулась в своей коморке, а не в комнате Микаэля, где провела последние десять дней. На лбу лежала тряпка, смоченная в каких то травах. Рядом сидела одна сестёр. Лорес. Маленькая, невзрачная женщина лет сорока, с мышино-серыми, тусклыми волосами, всегда собранными в тугой, неопрятный узел. Лицо – бледное, изможденное, с потухшими карими глазами, которые обычно смотрели в пол. Она была одной из тех, кого не замечали, тенью среди теней. – Сестра, – прошептала Лорес, ее голос был тихим, как шелест сухих листьев. Она сунула Лизе в руку грязный, засаленный комочек бумаги. – Для тебя. Лиза развернула бумажку дрожащими руками. Это был клочок грубой оберточной бумаги, текст нацарапан неровно, но знакомым почерком Элис: > *«Лиза! Держись! Лорес можно доверять. Через нее связь. Собираем последние доказательства. Маркус скоро ответит. Осталось немного. Верь! Э.»* Слезы брызнули из глаз Лизы. Не от горя – от облегчения, от вспыхнувшей, как пожар, надежды. Элис и Эрзо всё ещё не забыли о ней. Эрзо не забыл. Значит... значит, она еще не совсем погибла. Ей нужен был карандаш, бумага... Но у нее ничего не было. Тогда она схватила иголку, которую прятала для починки (ее платья часто рвал Микаэль). Сжала кулак, пока ноготь не впился в ладонь. Потом резко ткнула иглой в подушечку пальца. Выступила капля крови. На обороте письма Элис, дрожащей рукой, она вывела кровью: > *«Маркус пришёл в себя. Осторожно. Времени мало. Он будет искать вас. быстрее. Л.»* Она свернула бумажку в крошечный шарик и отдала Лорес, та растворилась за дверью. Надежда, хрупкая и окровавленная, теплилась в груди Лизы. Они знали. Они действовали. Осталось продержаться еще немного. Но «Святая Надежда» не отпускала легко. В ту же ночь Микаэль ворвался к ней. Он был в ярости из-за ухудшения отношений с выздоравливающим отцом и угасающей абсолютной властью, но больше всего от её своевольной выходки. – Жалкая собачонка, как ты посмела так опозорить меня сегодня? Ты понимаешь, что теперь отец не доверяет мне? Понимаешь, а? Тварь! Он был грубее, злее, чем обычно. Его прикосновения были не просто похотью, а избиением. Он щипал, кусал, бил кулаком в бок, при этом требуя подчинения. Он называл ее грязными именами, плевал, издевался над ее неподвижностью. Лиза снова ушла в себя, в свою пустоту. Она видела трещины на потолке. Чувствовала боль, грязь, его тяжелое дыхание. Слышала его животные звуки. Ее тело было тряпкой. Но внутри, глубоко, под слоем льда и отчаяния, горел новый огонек – ненависть. Чистая, ярая, всепоглощающая ненависть к нему. К этому месту. К своей судьбе. И рядом с ней – крошечный, но упорный огонек надежды от кровавого письма. *Держись,* – шептала она про себя, глотая кровь от прикушенной губы. *Держись ради мести. Ради того, чтобы увидеть, как всё это падет.* Когда он, наконец, рухнул рядом, храпя, она лежала неподвижно, глядя в темноту широко открытыми глазами. Слез не было. Была только стальная решимость выжить. Чтобы увидеть конец. Чтобы увидеть, как горит «Святая Надежда». Чтобы, если повезет, еще раз увидеть карие глаза, которые, может быть, однажды смогут смотреть на нее без отвращения.