Глава 3: Волк

Ересь шагал по телам поверженных инквизиторов, его тяжёлые чёрные берцы хрустели на битых стёклах бара «Larme de Papillon». Кровь, смешанная с пылью, липла к его широким тёмным штанам, а цепи на предплечьях тихо звенели, отзываясь на каждый шаг. Он остановился у выхода, обернувшись к Серафу, который лениво протирал стойку. — Сераф, — прохрипел Ересь, его голос дрожал от перебитого горла, — как мне пройти границу? Пепельноглазый, не отрываясь от бутылки виски, ответил с привычной хрипотцой: — С боем. В Германии ты в розыске, парень. — Он наполнил очередной шот, но его взгляд стал серьёзнее. — Пока не ушёл, держи. Это снимет боль. Сераф протянул шприц с оранжевой жидкостью, поблёскивающей в тусклом свете лампы. Ересь усмехнулся, его голубые глаза, цвета льда, сверкнули усталым вызовом. — Оставь себе. Я привык к боли. — Прими сыворотку, или я сам её вколю, — в голосе Серафа послышался рык, а пепельные глаза вспыхнули холодной решимостью. Ересь наклонился вперёд, его цепи натянулись, а в глазах впервые за долгое время мелькнул интерес. — Угрожать мне вздумал? Я тебя тут и порешу, Ангел Смерти, — сказал он, оскалившись, но в его тоне чувствовалась не злоба, а азарт. Он шагнул к Серафу, но тот молниеносно перехватил его шею жилистой рукой. Игнорируя сопротивление, Сераф вонзил шприц в кожу Ереси и отбросил его на несколько метров. Шрамированный рухнул на пол, его тело ударилось о деревянные доски с глухим стуком. — Что ты мне вколол?! — прохрипел Ересь, хватаясь за шею, где уже проступал багровый след. — Лекарство, — спокойно ответил Сераф, наливая шот виски и протягивая его другу. — Сила проклятий ослабнет. Теперь ты можешь утолить жажду и голод. Хотя бы на время. Ересь, всё ещё сидя на полу, сделал глоток. Его глаза расширились, а руки задрожали от внезапного облегчения. Впервые за годы боль, сжигавшая его тело, отступила, а голод и жажда, терзавшие разум, притихли. Он посмотрел на Серафа, и в его взгляде мелькнула тень благодарности, тут же сменившаяся упрямством. — Не благодари, — Сераф присел рядом, его голос смягчился, но в нём чувствовалась тревога. Внезапно он пронзил грудь Ереси рукой. — Больно? — спросил он, и в его тоне сквозило искреннее волнение. — Терпимо, — ответил Ересь, его голос булькал от пробитого лёгкого, но он сумел выдавить кривую улыбку. Сераф вытащил руку, оставив кровавый след, и направился в каморку для персонала. Вернувшись, он протянул кожаный ремень, усеянный пятью шприцами с оранжевой сывороткой. Пряжка в виде знака анархии поблёскивала в свете фонаря. — Хватит на полгода, — сказал Сераф, ухмыляясь. — И твой старый канат давно пора выбросить. Этот ремень больше подходит твоей натуре. Ересь усмехнулся, его пальцы коснулись потрёпанной верёвки, служившей поясом. — Может, я и не лучший твой ученик, но один урок я выучил. — Он вытащил нож и полоснул по запястьям, выпуская кровь, смешанную с сывороткой. — Никогда не доверяй богам. Раны затягивались с хрустом, но Ересь продолжал резать, пока оранжевая жидкость не покинула его тело. Затем он сорвал шприцы с ремня, раздавил их под берцами и надел новый ремень, затянув пряжку. Знак анархии блеснул, отражая его бунтарскую суть. Сераф покачал головой, но в его глазах мелькнула искренняя гордость. — Ну хоть это ты запомнил, — сказал он, кладя руку на плечо Ереси. Его пальцы сжались, и кости хрустнули под давлением. — Но за шприцы я тебя выпотрошу. Ересь попытался стряхнуть руку, но хватка Серафа усилилась, и из плеча Шрамированного поднялся тёмно-багровый пар, обжигая кожу пепельноглазого. Ересь почувствовал слабость, его колени подогнулись, и он рухнул на пол, тяжело дыша. Лицо побледнело, а голубые глаза потускнели. — Сераф… отпусти, — выдавил он, его голос дрожал. Сераф убрал руку, на которой остался незаживающий ожог. Он посмотрел на него, пробормотав: — Давно мы с тобой не спарринговали. Забыл, как сильно ты можешь нагреться. Ересь, всё ещё на коленях, смотрел в пол пустым взглядом. Его плечо медленно восстанавливалось, цепи звенели, а кости хрустели, возвращаясь на место. Через несколько минут он поднялся, стряхивая пыль с штанов. — Ты перестарался, — сказал он, тяжело дыша, но с лёгкой усмешкой. — Извиняться не буду, — отрезал Сераф, в своей привычной манере убирая осколки шприцов. — Плата за твою дурость. Ересь направился к выходу, на прощание небрежно махнув рукой. Сераф проводил его взглядом, в котором смешались гордость и тень тревоги. Ночные улицы маленького французского городка были безмолвны. Ни звука шагов, ни шороха листвы — даже крысы затаились. Полная луна заливала улицы холодным светом, отражаясь в шрамах Ереси, словно руны на древнем камне. Он взглянул на часы, висевшие на фонарном столбе: два часа ночи. — Значит, за луной, — пробормотал он, его голос растворился в тишине. Спустя несколько дней Ересь добрался до густого леса на границе Франции и Германии. Здесь всё дышало жизнью: шелестели листья, пели ночные птицы, а воздух был пропитан запахом хвои. Но внезапно его сердце сжала знакомая боль, острая, как раскалённые иглы. Проклятья, дремавшие в его теле, пробудились. Он рухнул на колени, хватаясь за голову. — Уже неделя?! — прохрипел он, его голубые глаза побелели, а изо рта вырвалась розоватая пена. Его тело начало увеличиваться, мышцы напряглись, шрамы засветились ледяным светом. Рыжие волосы, что стали такими из-за крови, побелели, струясь, как снег в бурю. Цепи на предплечьях натянулись, звеня, а на нижней челюсти раскрылась рана, словно от меча. Ересь, стиснув зубы, полоснул ножом по горлу и вырвал сердце из груди. Тёмно-красная кровь хлынула на землю, сжигая траву и мох, как яд. С каждой каплей он возвращал себе контроль, тело уменьшалось, а волосы вновь становились рыжими, пропитанными кровью. Он не заметил, как за деревьями мелькнула тень. Волк, исхудавший, с шерстью, тронутой серебром, наблюдал за ним. Его глаза, голубые, как у Ереси, горели голодом и чем-то большим – тенью божественной силы. Зверь, почуяв слабость, медленно приблизился, его когти беззвучно касались земли. Когда он оказался достаточно близко, волк прыгнул, вцепившись в шею Шрамированного. Ересь, всё ещё ослабленный, схватил зверя за шкирку и отбросил его на несколько метров. Волк приземлился мягко, оскалив зубы. — Не вовремя, — прохрипел Ересь, его голос был едва слышен. Зверь принял низкую стойку, готовясь к новому прыжку. Ересь ответил тем же, его цепи звякнули. Два хищника замерли, изучая друг друга. Волк видел перед собой человека с дырой в груди и кровоточащей шеей, едва держащегося на ногах. Ересь видел голодного зверя, чьи глаза выдавали не просто животный инстинкт, а отголосок божественной силы. — Волчок, — сказал Ересь, его губы изогнулись в усталой улыбке, — хочешь кусок моей плоти? Тогда не придётся драться. Волк ответил низким рыком, его шерсть встала дыбом. Ересь вздохнул, опуская взгляд. — Значит, хочешь умереть. Волк рванулся вперёд, но цепь Ереси метнулась навстречу. Она прошла мимо, задев лишь воздух. Шрамированный покачнулся, его зрение затуманилось. — Ослаб, — пробормотал он, чувствуя, как силы покидают его. Волк вцепился в его руку, но Ересь, собрав остатки воли, измазал его морду своей кровью. Зверь отскочил, его лапы задрожали, а глаза расширились от боли, что жгла его изнутри, как раскалённое железо. Он рухнул, тяжело дыша, но не отводил взгляда, полного ненависти. Ересь медленно подошёл к волку, его шаги были тяжёлыми, а кровь капала на землю, оставляя мёртвые пятна. — Прости за грязный трюк, — сказал он, глядя в голубые глаза зверя. — Если хочешь кого-то винить, вини богов. Это их дар. Волк издал хрип, его тело ослабло. Ересь опустился рядом, его лицо было бесстрастным, но в глазах мелькнула тень сожаления. — Хотел бы сразиться с тобой ещё раз, — тихо сказал он. — Но всё, что я могу, — это дать тебе лёгкую смерть. Он поднял руку, и цепь взвилась в воздух, со свистом опустившись на шею волка. Голова зверя отделилась от тела, и лес погрузился в тишину. Ересь несколько минут смотрел на труп, затем ножом вырезал на шкуре слово: Villutrú. — Запомни моё имя, — прошептал он, поднимаясь. Его взгляд устремился к горизонту, где луна указывала путь к границе.