Глава 3. Зима 1944

Всего месяц как замолкли пушки в Карелии, но Александр уже склонился над картами Московского направления. В его черных глазах отражались сотни стрелок, сходящихся к сердцу России. — Скоро всё закончится… — шёпот Петрограда слился со скрипом перочинного ножа, которым он чинил карандаш. Дверь с грохотом распахнулась. Карандаш выскользнул из пальцев, с тихим звоном упал на пол. Гельсингфорс ворвался в кабинет. Он был белее смерти. — Всю группу «Центр» перебрасывают к Москве, — Хельсинки швырнул на стол папку с перехватом. — Снимают зенитки с Нарвы. Из Курляндии идут «Тигры» 502-й… Воздух в кабинете стал густым, как дым горящего Смольного. Александр вцепился в карту, бумага хрустнула под пальцами. — Откуда… — Петроград задыхался. — Они же после Курска… — Бросают последнее… Даже охрану лагерей сократили. Александр закрыл глаза. — Собирай Совет. Сейчас же! — он расправил плечи. — Иначе я… мы… — голос сорвался. Никто не услышал последнего слова, но Вэйно понял. Просто кивнул.

***

Снег падал густо и тихо, затягивая раны города белой пеленой. Александр шел по обугленным развалинам, не чувствуя лютого мороза. Впереди, у полуразрушенной арки в стиле модерн, стояла фигура в выгоревшей шинели. Его руки замотаны в старые, почерневшие бинты. Саша не мог не узнать его. Миша… Московский выглядел ужасно. Шинель висела мешком. Волосы были пронизаны сотнями серебряных прядей. — Миша! — Александр сорвался с места. Снег хрустел под ногами. Михаил медленно развернулся. Щеки впали. Скулы заострились. Голубые глаза посерели. — Саша… — хрип вырвался из пересохших губ. Александр не сказал ни слова. Он обхватил его, как держат самое хрупкое и драгоценное в мире. Шинель пахла порохом и подвальной сыростью. Михаил уронил голову на плечо столицы, вцепившись дрожащими пальцами в его спину. Они стояли в тишине. — Куда теперь? — Домой, — сказал он просто, обводя взглядом руины Арбата, засыпанные чистым снегом. — Отвезу тебя домой, Москва. И больше не отпущу. Никогда.