Глава 3.

      Минула ночь, за ней догорел день. Ветер за пределами хижины выл с тоской, но внутри было тепло, уютно, как в забытой сказке, которую кто-то однажды рассказал, но так и не успел записать. Стены пропитались ароматом дерева, запаренной хвоей и старыми камнями, что веками держали в себе жар. В углу бани потрескивали поленья, а пар, поднимающийся с каменки, мягко заполнял пространство, обволакивая тела.       Эйгон сидел на широкой скамье, откинувшись спиной к деревянной стене, Ренн сидела напротив, прислонившись плечом к ребристой балке, и то и дело стирала с лица пот, волнуясь. Её волосы были влажными, струясь по шее тёмным шёлком, щёки пылали румянцем от жара.       — Забавно, — сказала она, стукнув рукой по дереву. — Я столько раз была в походах, но никогда не делила баню с королём.       Эйгон усмехнулся.       — А я не делил баню с дамочкой, у которой приказ скормить меня шлюхе-сестре, — проговорил он, склонив голову набок, прислушиваясь к её дыханию, — и у которой внезапно взыграла совесть, — едко добавил Эйгон.       — Как ты узнал? — едва заметно вздрогнув, удивилась Ренн.       — Догадался, — ответил Эйгон, запустив пальцы в мокрые волосы. — Иначе зачем бы тебе было соглашаться остаться здесь? Я же не настолько тупой, чтобы не замечать очевидного. Волнуешься.       Ренн опустила глаза, поглаживая внутреннюю сторону руки, наблюдая, как капли скатывались по запястью, падая на покрасневшие обнаженные бёдра. Вздохнула, собираясь с силами, чтобы сказать вслух то, что копилось всё это время. И черт бы её побрал, слова давались труднее, чем могло показаться сначала. Быть размазней, не сумевшей совладать со своими эмоциями, Ренн хотелось меньше всего.       — У меня приказ передать тебя Рейнире живым, а не… — её голос дрогнул, — обожжённым или сломленным. А значит, ты до сих пор нужен.       — Нужен или выгоден? — переспросил Эйгон, отрываясь от стены и подаваясь вперёд так, что пар скользнул по его груди, подчёркивая рельеф.       — И то, и другое, — призналась она, глядя ему в глаза.       Из каменки зашипел пар, и горячий воздух обволок обоих с головой. Эйгон провёл рукой по щетине, вздохнул и поднялся, неторопливо опустившись на скамью рядом с ней, касаясь плечом её плеча.       — Ты добрая, — негромко сказал он. — Наивная дура, раз служишь этой суке, а не думаешь головой.       — Таков мой долг, — тихо отозвалась Ренн, и Эйгон рассмеялся.       — Быть дурой? — переспросил он, всё ещё заливаясь смехом, попутно вытирая выступившие слёзы. — Мой совет тебе, дорогая, опомнись. Ты не шавка, раз и пальцем не тронула меня, хотя могла и зубы выбить, и в дерьмо лицом окунуть. Я ведь ублюдок, знаешь ли.       Не договорив, он повернул голову, заострив внимание на её лице. Тёмные пряди прилипли к вискам, губы приоткрылись, и он потянулся пальцами к её щеке, провёл вдоль скулы. Её кожа оказалось горячей.       — Я не знаю, — прошептала Ренн. — Мне не дано права распоряжаться чужими жизнями. Только боги могут решать, кому жить, а кому нет. Я бы не стала тебя калечить, так нечестно…       Эйгон улыбнулся, запрокинув голову, позволяя её взгляду скользнуть по линии шеи, по груди, вниз к его животу, к белому полотну, повязанному на бёдрах.       — Нечестно? И правда дура, — повторил Эйгон, — вывела меня из одной клетки, но пока не засунула в другую. Может, и вымыть меня хочешь? — с иронией спросил он.       — Хорошо, — внезапно согласилась Ренн, зардевшись, и Эйгон отодвинулся, позволяя ей облить его водой.       Струи потекли по его телу, расслабляя мышцы и даруя немного силы, которую отняли у него тяжёлые дни. Он молчал, чувствуя, как пальцы Ренн бережно касались его плеч, и потом, когда она мыла ему волосы — медленно, не спеша, дрожащими пальцами с мозолями от тренировок.       — Смотри, — произнёс Эйгон, указав на ящик в углу, рядом с ногой Ренн.       Вино, оставленное, быть может, каким-то путником или забытое давно ушедшими хозяевами, хранилось там в глиняных бутылках — терпкое, густое, сладкое. Ренн опустила руку и, откупорив одну из них, протянула Эйгону, и он сделал первый, долгий глоток. Напиток оказался крепким, обжигал горло, напоминая о бессонных, страстных и печальных ночах, что он провёл в Красном замке.       — Ты всегда такой молчаливый, когда пьёшь? — спросила Ренн, уже немного хмельная, с лёгкой улыбкой, от которой уголки глаз пошли морщинками.       — Только когда рядом рыцари, которым я не могу доверять, — буркнул он, забирая бутылку из её рук, жадно глотая следующие капли. — Хотя ты уже провожатая, почти как гувернантка. Тебе бы поводок мне на шею.       — Только если золотой, — фыркнула Ренн и снова отпила. — И с драконьей пряжкой.       — О, теперь ты говоришь как Таргариен, — усмехнулся Эйгон. У него в глазах блеснуло лукавое выражение, застрявшее между всемирной усталостью и вожделением.       Ренн посмотрела на него сбоку: щёки порозовели от выпитого, волосы вились, а подбородок украшала редкая, отросшая щетина, которую он давно не брил. Эйгон, в свою очередь, бесстыдно разглядывал её силуэт: пышная грудь, мягко приподнимающаяся при дыхании, с тяжёлыми бедрами, узкой талией, широкими плечами, что утром вновь спрятались бы под бронёй.       — Ты скучаешь? — вдруг спросила Ренн, встретив его взгляд и зардевшись следом. — По женским утехам?       — Женским?.. Прелестям, а не утехам, — усмехнулся он, поправив ткань на бёдрах. — По телу, коже, запаху и по этим глупым вещам, которые вроде бы и неважны, а потом вдруг оказываются всем.       — Это звучит так… Любовно!       — Вот же. Ты правда надеялась, что я так отвечу? — усмехнулся Эйгон и протянул руку, проверяя границы. Коснувшись её крепкого плеча, провёл ладонью вниз и задержался у локтя. — Эта чушь не сравнится с дрожью чужого тела, судорогами и стонами.       Открылась следующая бутылка, и вино потекло ему в рот, затем ей, хотя Ренн уже и не различала вкуса, опьянев.       — Ты прямо сказал… — пробормотала она, чувствуя, как голова идёт кругом.       — Я же король, — усмехнулся Эйгон, и его рука, лежавшая на её плече, невесомо провела линию от локтя до запястья. — Мне можно говорить то, что все думают, но боятся сказать.       И вместо того, чтобы притянуть её к себе, он посмотрел на её губы, наслаждаясь видом капелек влаги на нежной розовой коже. Ренн замерла, застигнутая врасплох отсутствием дальнейшего жеста, отвела взгляд. Она ждала последующей грубости, королевского приказа… Да чего угодно, что бы позволило ей возмутиться и треснуть ему по лицу за похабщину! Но он, напившись, лишь издевался.       — Поцелуй меня, — проговорил Эйгон, явно насмехаясь над ней, хотя его щёки были краснее креплёного вина. — Или ударь. Сделай уже что-нибудь, дурочка.       Но она не двинулась с места, пусть тело и предало её: грудь вздымалась, по коже бежали мурашки, хотелось украсть это расстояние, дабы ощутить вкус вина и горечи на его губах. Она была рыцарем, он — пленным королем. Достаточно было поддаться пьяному туману, чтобы обменять здравомыслие на минутное удовольствие, переступив черту и подвергнув себя опасности. Ренн не знала этого человека. Не была уверена, умел ли он драться и не желал ли придушить её при любом удобном случае, окунув её голову в горячую воду и дав ей захлебнуться. Эйгон видел борьбу на её лице, и вместо того чтобы настаивать, он грустно усмехнулся.       — Боишься? — спросил он, и его пальцы разжались, отпуская её руку.       — Да. Я тебе не доверяю, — ответила она.       — Правильно, — кивнул он, откидываясь назад. В его фиолетовых глазах погас тот краткий огонёк, что вспыхнул между ними. Не было смысла продолжать эту беседу, однако Эйгон был отчего-то рад, что она не согласилась. — Может, ты и права. Некоторым вещам лучше оставаться несделанными.       Он взял бутылку и отпил, глядя уже не на неё, а на потрескивающий огонь. Расстояние, которое можно было изменить, вновь обратилось в непроходимую чащу, больно напоминающую ту, где они застряли. В месте, пропитанном детскими страхами, жестокостью и голодом, ему не хотелось ничего, кроме как вернуться домой. Возможно, поговорить с матерью, уткнуться лицом в многослойные юбки и провести так четверть часа. Встретить Хелейну, и если бы она была в хорошем расположении духа, обсудить погоду или прочую чушь, что её обычно интересовала. Но лучше всего было увидеть детей и разделить пару чаш вишневого сока с Джейхейрисом, объясняя, что вино для взрослых будет гораздо вкуснее этого.

***

      В Королевской Гавани царила тишина. Столица погрузилась в предрассветный час, напоминая раскалённый уголь, что тлел в дымке отбросов таверн, свалок и пьяных тел. Воздух, густой от морской соли, кислого вина и безысходности, застывал в узких переулках, не торопясь двигаться к Красному замку, где одной ранней пташке уже не спалось.       Эймонд Таргариен стоял у огромного окна в своих покоях, впиваясь единственным глазом в осточертевший ему город. Нервно барабаня пальцами о каменный подоконник, он думал. Всё его существо, начиная от напряжённых плеч под тонкой рубашкой из чёрного шёлка до поджатых губ скрывало вот-вот закипающую ярость. Он то и дело возвращался к письму — жалкому клочку бумаги, что сейчас лежал на столе, испещрённый слишком изящными буквами, будто выведенными рукой писца, а не короля, чей почерк всегда был порывистым и неровным.       — Он бы не написал так. Жаждущий внимания старший сынок, — говорил сам с собой Эймонд, рассматривая острые шпили септы. — Он трус, но не настолько, чтобы сбежать. Его вырвали из постели, как щенка, и эта дерьмовая бумага — насмешка над нами.       С разочарованным вздохом Эймонд оттолкнулся от окна и, схватившись за рукоять кинжала на поясе, принялся мерять шагами комнату. Тени, пляшущие в свете догорающих свечей, послушно потянулись за ним. Он знал. Заговор зрел где-то здесь, за этими стенами, под сенью драконьих голов, украшавших тронный зал. И он не позволит подобным играм затуманить ему голову, а если для этого придётся спалить дотла половину замка, он с превеликим удовольствием четвертует каждого, кто подставил сомнениям власть короля Эйгона.       Поэтому спустя четверть часа Эймонд Таргариен, закутанный в простой тёмно-серый плащ с капюшоном, накинутым так, чтобы скрыть и серебряные волосы, и пустую глазницу, стоял в тени арочного прохода, ведущего на Сапожную площадь. Его единственный глаз скользил по суетливой толпе, выискивая первого, кто проявит себя. Неспроста Эймонд не доверял донесениям стражников, вылизанным свиткам, в которых правда всегда тонула в казённых оборотах, а не в честности. Ему требовалось услышать всё своими ушами, чтобы убедиться, что червоточина предательства, мучившая его всю ночь, лишь привиделась принцу в бреду.       Однако то, что Эймонд увидел, заставило его кровь застыть в жилах. Сукины дети! Драконьи ворота, ведущие к Королевскому тракту на севере города, были распахнуты настежь. Несмотря на громогласный приказ, отданный накануне, поток людей и повозок не ослабел, а даже казался более оживлённым, чем обычно. Возчики переругивались, подгоняли мулов, гружёные телеги с зерном и тканями скрипели колёсами, пока стражники, опираясь на алебарды, изредка бросали равнодушные взгляды на проходящих. Никаких усиленных досмотров.       Эймонд разозлился не на шутку. Выхватив ближайший факел, он направился к старому латнику в золотом плаще и кольчуге, чьё обрюзгшее лицо казалось вырезанным из старого потрескавшегося дуба.       — Эй, дед, — рявкнул Эймонд, даже не пытаясь скрывать грубость в голосе. — Что-то народу сегодня видимо-невидимо. Уж не бегут ли все от чумы?       Латник, не глядя на него, хмыкнул и плюнул в сторону от сапога Эймонда, следом обтерев рот рукой. Этот мужчина явно был подвыпивший, обращая внимание только на голые сиськи, что мелькали в декольте у дам на палубе.       — Какая чума, парень? Все едут, кто по делам, кто от скуки. Ворота открыты — вот и едут.       — А слышал я, будто бы приказ вышел — никого не выпускать без лишнего досмотра, — с любопытством настоял Эймонд.       — Приказы? — рассмеялся стражник. — Нам ничего такого не передавали. Старый приказ — ворота на рассвете открывать, на закате закрывать. Так и живём… — Оглядевшись вокруг, он понизил голос, вставая на носки поношенных туфель, дабы дотянуться до Эймонда: — Шепчутся, конечно, о всяком, мол король сгинул и скоро сестрица его будет править. Да только нам какое дело до шепотков? Наше дело — ворота сторожить, а не в господские разговоры нос совать.       Седьмое пекло. Эймонд замер, ощущая волну бешенства. Готовность разрубить этого черта на куски взыграла в нём весьма бурно, но он сдержался во благо брата и дела, которое требовалось завершить. «Ничего не передавали», — значит, слово принца-регента было проигнорировано. Отменено, выброшено в мусорную яму, как ничтожная бумажонка. Королевская Гавань жила так, будто ничего не произошло, будто Эйгон не исчез, а просто уехал на охоту, и это было страшнее любого открытого мятежа.       — Ясно, — буркнул Эймонд, уже отворачиваясь. — Значит, шепотки.       Безнаказанность действовала на нервы, и, не слушая темнокожих торговцев, что яро желали продать ему злато и серебро, обмазанное в сомнительных маслах, Таргариен отошел в тень. Сняв капюшон, Эймонд опёрся о выступ, наблюдая, как очередная повозка, нагруженная бочонками с вином, что могла везти в своих тайниках что или кого угодно, беспрепятственно покидала город. Скрип колёс был для Эймонда хуже оскорблений, которых он наслушался ещё в детстве. Даже не сами слова тех немытых идиотов, что к полуночи будут валяться в тавернах пьяными, как скоты, нажравшись на полученные за продажи медяки, заставляли принца-регента злиться. Он чувствовал себя дураком. Его речи в Совете, угрозы, запугивания — всё это оказалось пустым звуком, потому что где-то в этих каменных стенах сидел тот, чья тихая воля оказалась сильнее его яростной.       Повернувшись спиной к воротам, Эймонд зашагал прочь. В голове складывался новый план: никаких общих приказов, надежд и ожиданий — он будет действовать сам, целенаправленно и безжалостно. И первой жертвой стал тот, кто сегодня утром так спокойно выпускал повозки из Королевской Гавани.       Тем же вечером стражник был доставлен в каменные мешки и послушно дожидался своей участи, наслаждаясь зловонным запахом гниющей плоти. В соседней камере валялось разлагающееся тело кого-то из изменников, чьи глаза уже сожрали крысы, насытив свои пухлые брюха. Конечно, крысам тоже не повезло, потому как король Эйгон Таргариен донельзя любил кошек. Поселив с десяток, а то и более, на весь замок, он строго-настрого наказал слугам следить за животными и отраву для грызунов выбросить, позволяя кошкам охотиться, и для того, чтобы они случайно не отравились, разумеется.       Стоя посреди этого ада, скинув плащ, Эймонд Таргариен остался в тонкой рубашке из шёлка, непригодной для такого места. Его единственный фиолетовый глаз был прикован к трясущейся фигуре перед ним. Это был тот самый старый латник, чьё усталое лицо всего час назад было отмечено равнодушием. Теперь же на нём не осталось и следа того спокойствия: поддоспешник был порван, обнажая бледную кожу в синяках и ссадинах. Один из молчаливых стражников, мощный, как бык, стоял рядом, медленно обматывая вокруг костяшек пальцев кожаную плётку с вшитыми в неё свинцовыми шариками.       — Ты сказал мне, старик, — ласково произнес Эймонд, заставив стражника нервно дернуться, — что тебе «не передавали» приказов. Я хочу знать, откуда у тебя такая уверенность.       Латник, с трудом подняв опухшее веко, пробормотал что-то невнятное, ведь его рот, разбитый в кровь, плохо слушался.       — Я ни при чём, мʹлорд… Приказ старый…       — Какой именно «старый» приказ? — Эймонд сделал шаг вперёд, и его длинная тень накрыла латника с головой. — Назови имя. Кто подтвердил тебе, что нужно руководствоваться старыми правилами?       Но по-хорошему ответ получить не вышло: латник опустил голову, пытаясь спрятаться от этого пронзительного взгляда принца. Раздражаясь, Эймонд кивнул стражнику, и тот со всей силы ударил старика по рёбрам. Последовал глухой хруст, больше похожий на то, как ломали сырую ветку, и латник еле слышно всхлипнул, прикусив внутреннюю сторону щеки так, что из уголка рта потекла кровь.       — Имена, — повторил Эймонд. — Я не спрашиваю о чём-то сложном, что не может понять такая продажная тварь, как ты. Ты пес, исполняющий команды. Мне нужен тот, кто тебя натравливал. Иначе я выпотрошу твоё брюхо и скормлю кишки крысам. И я не о животных говорю, старик.       — Никто… — продолжал латник, но тут же передумал, стоило Эймонду вступить в игру и треснуть кулаком прямо меж бровей мужчины, а затем пнуть в живот, заставляя захлебываться слюной и кровью. — Командующий… лорд-командующий стражи… сказал… всё как обычно…       — Лютор Ларджент? — с разочарованием уточнил Таргариен, слизывая капельки крови с костяшек. Это было слишком очевидно. Лорд-командующий золотых плащей — первое звено, но цепь не могла быть столь короткой. — А тот от кого получил приказ?       Латник замотал головой.       — Не знаю, клянусь Старыми и новыми… Не знаю! Он сказал: «Политика не меняется».       — «Политика», — с отвращением Эймонд повторил это слово, будто пробовал на вкус нечто гнилое. — Интересный оборот для государственной измены.       Он снова кивнул стражнику. На этот раз тот взял со стола небольшой, почерневший от жара железный прут и поднёс к факелу, показывая принцу, как кончик раскалился до тусклого свечения. Эймонд одобрил и это. Густой дымок поднялся от обугливающейся ткани на груди латника, раздалось приглушённое шипение, и воздух наполнился запахом палёного мяса. Латник вскрикнул и обмяк, не выдержав боли. Это поразило Эймонда. Неужели воля старика была настолько слаба и ничтожна, что он мог только кичиться своими достижениями, а на деле шёл против собственного короля? Не испытав ни удовлетворения, ни отвращения, Эймонд сплюнул и, взяв плащ, двинулся к выходу.       Этот человек был всего лишь ключом, который не подошёл к первой двери, но теперь принц знал, в какую дверь нужно стучаться следующей.       — Приведи его в чувство, — безразлично бросил он стражнику, — и сообщи мне после Совета. Возможно, он вспомнит что-то ещё, когда поймёт, что его жизнь кончится в этом подвале.       В покоях королевы Хелейны царила иная атмосфера, но не менее угнетающая. В стены впитался запах лаванды и трав, что уже начинали гнить, расставленные в серебряных вазах, но королева не спешила их убирать, словно не обращала внимания на них, когда расчёсывала волосы, смотря на опавшие лепестки, или разминала травы для отваров от бессонницы. После исчезновения брата-мужа Эйгона она плохо спала, ворочалась, глядя в потолок. Сейчас же Хелейна, облачённая в ночную сорочку из струящейся изумрудной ткани, сидела на краю огромной кровати. Её бледные, почти прозрачные пальцы перебирали края тонкого пергамента, но написать что-то так и не находилось сил.       Внезапно скрипнула дверь, и в комнату ворвался шестилетний Джейхейрис. Его фиолетовые глаза, точь-в-точь как у отца, были широко распахнуты от страха.       — Мама? — детский голосок прорезал полумрак. — Мне приснился плохой сон.       Хелейна спрятала пергамент под складки одеяла. Всего за секунду её измученное лицо осветилось немного натянутой, но тёплой улыбкой. Было отрадно видеть сына, пусть и напуганного, но не забывающего о матери, даже в такой тёмный час.       — Подойди ко мне, мой дракон, — мягко сказала Хелейна, раскрывая объятия.       Обрадованный приглашением, мальчик подбежал к ней, уткнулся лицом в плечо, содрогаясь от холодного воздуха в покоях матери, пока она, укрыв его пуховым одеялом, нежно гладила белёсую макушку.       — Мне приснилось, что папу унёс большой чёрный дракон, — всхлипнул Джейхейрис, сжимая в кулачках ткань её сорочки. — А я кричал, но он не слышал. Где папа? Когда он вернётся?       Сердце королевы заболело от слов сына. Она прижала его крепче, беспорядочно целуя шелковистые волосы и поглаживая детские плечи, постепенно согревающиеся от объятий. Почувствовав, как по щеке покатилась слеза, Хелейна быстро смахнула её и отвернулась, рассматривая горизонт, отражающий лишь редкие вспышки звёзд.       — Папа уехал по очень важным королевским делам, мой милый, — прошептала она, стараясь не думать об опустевшем столе, где когда-то были разбросаны вещи Эйгона: будь то документы, кольца, пустые бутылки вина. — Он должен был срочно уехать, но он обязательно вернётся. Он любит тебя больше всего на свете.       — Честно-честно? — искренне спросил Джейхейрис, потянувшись ручками к необычным, витиеватым узорам на подоле матери.       — Обещаю, — солгала Хелейна. Слова показались ей пеплом на языке.       Убаюкав сына, Хелейна уложила его рядом с собой, но ещё долго лежала без сна, прислушиваясь к его ровному дыханию. Её мысли возвращались то к Ларису Стронгу, то к Эймонду, который несколько дней не появлялся в замке, что беспокоило её. Она вспоминала, как мать шептала ей о паутине интриг, опутавших двор, или же это ей приснилось? Она уже не помнила. Она, в принципе, многое не помнила из-за отсутствия должного отдыха, избытка травяных настоек и волнений. А стоило ей закрыть глаза, как перед её внутренним взором возникал образ Эйгона, который в одиннадцать лет боялся пауков и смеялся, слушая её сказки.       На следующий день за массивным дубовым столом, покрытым картами Семи Королевств, собрались те, кто формально правил в отсутствие короля, и лишь Хелейна, в траурном бархатном платье, сидела неподвижно, делая вид, что не внимала речам собравшихся. Эймонд, стоящий по другой бок от королевы, ковырялся носком ботинка в выпавшем из камина полене, давя угольки и растирая остатки. Стоило кому-то повысить голос, он поворачивался, одаривая их откровенным презрением, и следом отворачивался к стене, размышляя, кого бы разорвать надвое, только бы получить заветное признание.       — Наши поиски пока не дали результатов, Ваша милость, — доложил лорд-командующий золотых плащей Ларджент, избегая встречаться взглядом с Эймондом. — Мы обыскали каждый уголок Блошиного Конца, каждый бордель и таверну. Никто не видел короля.       — Может, его и вправду нет в городе? — осторожно предположил великий мейстер Орвиль, поправляя цепь на своей груди. — Письмо ведь настаивает.       — Письмо — ложь! Вы скоты или идиоты?! — рявкнул Эймонд, пнув кусок угля, и, оторвавшись от камина, подошёл к столу. Уперевшись руками в дерево и наклонившись вперёд, он продолжил говорить тише, кривя губы: — Мой брат не сбежал бы, как вор, крадучись ночью. Его похитили. И я почти уверен, что тот, кто это сделал, сидит в этой комнате.       В зале повисла гробовая тишина. Лорд Джаспер Уайлд побледнел, а Ларис Стронг, сидевший от него чуть поодаль, поднял бровь, оставаясь невозмутимым и учтивым.       — Это серьёзное обвинение, принц Эймонд, — с намёком в голосе произнёс Ларис. — У вас есть доказательства?       — Моё доказательство здесь, — спокойно ответил Эймонд, указав пальцем на свой шрам, а затем на сердце. — Я знаю своего брата. А вы знаете куда больше, чем говорите.       — Что вы имеете в виду? — спросил мастер над монетой.       — Это возмутительно!       — Да, возмутительно!       Члены Совета начали шептаться, взъерошенные заявлением принца-регента, Ларис Стронг сжал челюсть, теребя брошь на верхней части камзола. Эймонд коротко усмехнулся и, выпрямившись, встал во главе стола.       — С сегодняшнего дня, — объявил он, обращаясь ко всем, но глядя на Лариса, — никакой лорд, рыцарь или член Совета не покинет Королевскую Гавань без моего личного разрешения. Торговля будет досматриваться так тщательно, что ни одна бочка с солёной рыбой не уйдёт из города, не будучи вскрытой до дна. Если Эйгона здесь нет, значит, его вывезли. И я найду того, кто осмелился наложить руку на кровь дракона, и убью.       Оставшаяся часть заседания прошла гораздо спокойнее, чем могла бы. Запуганные лорды больше не пытались препятствовать высказываниям принца-регента, а те, кто был смелее, предлагали свои варианты досмотра, решения надвигающихся проблем в виде плохого урожая, волнений на неподконтрольном им Севере из-за Рейниры, общей ситуации в столице. Однако после окончания официальной части в зале осталась Алисента, сославшись на слабость в коленях, но на самом деле, стоило всем выйти, она спешно подошла к дочке, протянув ей пару сушёных персиков, чтобы она хоть немного поела. Нехотя Хелейна приняла еду и позволила матери сесть рядом.       Эймонд, собрав все карты, нагнал Лариса Стронга в длинном, пустынном коридоре, ведущем в покои мастера над монетой.       — Ларис, — позвал Таргариен.       — Принц-регент. Чем могу служить? — удивлённо спросил он, опираясь на свою изящную трость.       Эймонд подошёл вплотную, нарушая все нормы приличия.       — Я изучал это письмо всю ночь, — прошипел он. — И знаешь, что обнаружил? Слово «Прощай» написано с одной особенностью — маленькой закорючкой над «Й», которую мой брат никогда не ставил. Никогда.       — Почерк человека может меняться в зависимости от обстоятельств, милорд. Особенно если он пишет под давлением, — с насмешливой улыбкой ответил Ларис Стронг, будто вступил в перепалку с годовалым ребёнком, что не понимал прописные истины.       — Или если его подделывает искусный фальсификатор, — отрезал Эймонд, схватил трость Лариса и резко дёрнул её на себя, заставив того пошатнуться. — Ты слишком спокоен, Ларис. Мне интересно, сохранишь ли ты это, когда я начну сдирать шкуры с одного за другим?       — Угрозы — оружие тех, у кого нет фактов, Ваше высочество, — холодно заметил он. — Я верой и правдой служил вашему отцу и служу вашему брату. А теперь, если вы позволите, у меня есть обязанности, которые не терпят отлагательств.       — Обязанности? По-моему, я тебя предупреждал, и моё терпение лопнуло, — произнёс Эймонд, не впечатлённый речами мастера над шептунами.       Осмотревшись вокруг и удостоверившись, что коридор был пуст, принц повернул трость в руке и пару раз ударил тупым краем по лицу Лариса.       — А теперь иди и не попадайся мне на глаза.       И, развернувшись, Ларис Стронг заковылял прочь, тихо поскуливая. Эймонд смотрел ему вслед, сжимая кулаки до боли, и не сомневался ни на секунду. Змея была здесь, под боком, пригретая у самого сердца власти, и он не успокоится, пока не раздавит её голову.

***

      После той пьяной ночи в бане утро встретило их рассеянным светом, пробивающимся сквозь плотную завесу тумана, затянувшего лес. Холодный воздух наполнял аромат хвои, что так нравился Ренн. Эйгону нравился сон. Проснулись они молча, избегая встретиться взглядами, ибо неловкость откровений и несостоявшегося поцелуя висела между ними, как паутина, коснувшаяся лица, постоянно напоминающая о себе.       Отвернувшись, Ренн с неестественным усердием принялась скатывать свои пожитки. Эйгон же, сидя на скрутке своего плаща и лениво потягиваясь, наблюдал за ней исподлобья, и на его всё ещё осунувшемся, но отдохнувшем лице играла тень улыбки. Он видел эту внутреннюю борьбу между долгом и сочувствием, и, как ни странно, это зрелище интересовало его, согревая изнутри куда лучше, чем солнце.       — Ну что, моя доблестная тюремщица, — нарушив молчание, спросил Эйгон, проводя пальцами по спутанным кудрям, — продолжаем наше весёлое путешествие к милой сестрице? Или твоя рыцарская честь наконец подаст голос и прикажет зарубить меня тут, на месте, дабы не мучиться больше угрызениями совести?       Ренн вздрогнула, сильнее сжав в руке свёрток с провизией.       — Мой долг — доставить тебя живым, — неуверенно ответила она. В её голосе уже не звучала заученная фраза, которую она повторяла, как мантру. — Я не нарушу приказ.       — Ах, прика-а-аз, — протянул Эйгон, медленно поднимаясь на ноги и отряхивая с колен прилипшие хвоинки. — Эта священная корова, которую доят все, кому не лень. Ну что ж, раз так, может, позаботимся о том, чтобы живой товар не сдох с голоду по дороге? У меня во рту до сих пор вкус того дерьмового хлеба, а в животе — пустота.       Возникшее желание подойти к ней Эйгон оборвал быстрее, чем Ренн успела отпрянуть от него. Хотя он и не коснулся её, оставшись стоять на расстоянии вытянутой руки, прикосновение почему-то ощущалось.       — Я видел следы у ручья. Может, кролики? Парочка глупых ушастиков, — Эйгон мотнул головой в сторону леса. — Если, конечно, твои благородные принципы позволяют тебе убивать невинных зверушек ради пропитания короля-узурпатора.       — Хватит. Перестань так говорить, — не выдержав, возмутилась Ренн, покраснев до кончиков ушей.       После их разговоров этот измученный человек больше не напоминал ей узурпатора. Сжав губы, она достала из седельной сумки небольшой, туго натянутый лук и стрелы.       — Идём, — бросила она, почти вылетев в открытую дверь, устремляясь в чащу. Эйгон, с трудом скрывая заинтересованность, поплёлся следом.       Они двигались по лесу сообща, пробираясь сквозь кусты, цеплявшиеся за подолы их одежд. Ренн шла впереди, и её фигура, без тяжёлых доспехов, казалась удивительно гибкой и лёгкой. Замерев у полузасохшего дуба, она подняла руку, призывая к тишине. Эйгон затаил дыхание, наблюдая, как она преобразилась: неуверенность и неловкость куда-то испарились, уступив место абсолютной концентрации. Несмотря на рост, она была подобно бесшумной тени, слившейся с лесным полумраком.       И тогда он увидел их: два серых комочка, мелькающих между корнями. Это и правда были кролики. Значит, ему не показалось!       Две стрелы ушли почти одновременно, с коротким, упругим звуком тетивы. За ними последовали два тихих, жалобных писка, и в лесу вновь воцарилась тишина. Подойдя к добыче, Ренн наклонилась, быстрым движением достала стрелы и бросила ещё дёргающегося кролика к ногам Эйгона.       — Вот, — просто сказала она, довольная выполненной работой. — Бери. Тебе же есть охота.       Эйгон растерянно смотрел то на мёртвого зверька, то на неё, и у него внутри что-то перевернулось. Перед ним была сама воительница, добытчица, способная в одиночку выжить в этом мире, и в этом умении, он увидел красоту, затмевающую все утончённые прелести придворных дам.       — Покажи мне, — неожиданно для себя попросил он, и его голос лишился привычной насмешливости.       Ренн удивлённо подняла бровь.       — Что?       — Как это делается. Как ты это делаешь. Я… — он запнулся, не желая признаваться в своей беспомощности, но любопытство оказалось сильнее. — Я сам мало охотился. За меня это всегда делали другие.       Что? Несколько секунд Ренн молча смотрела на него, пытаясь понять, не издевался ли он, но в его фиолетовых глазах она увидела лишь неподдельный, почти детский интерес.       — Ладно, — согласилась она, и в уголке её рта дрогнуло подобие улыбки. — Всё дело в дыхании…       Вложив в его неумелые, изящные пальцы ещё одну стрелу, Ренн поправила хват, и её мозолистые пальцы коснулись его кожи. Она медленно отодвинула ладонь, делая вид, будто не сразу заметила этот жест.       — Не тяни. Отпускай тетиву плавно. Если легче, представь, что стрела — это уже часть цели, и пробуй.       Вышло криво. Стрела улетела в кусты, даже не приблизившись к намеченной цели. Не то чтобы Эйгон был совсем идиотом и не посещал охоту в компании своей свиты, здесь проблема заключалась в ином. Ослабевшее от голода и насилия тело не было готово подчиняться хозяину беспрекословно, противилось, как сука. Эйгон фыркнул, раздражённый собственной неуклюжестью, но Ренн над ним смеяться не стала, снисходительно покачав головой.       — Ничего. С первого раза ни у кого не получается, — сказала она и следом, замешкавшись, добавила: — Хочешь, попробуем ещё?       Эта простая фраза обезоружила его сильнее любого упрека. Эйгон замер, вперившись в одну точку, не замечая, что Ренн, собрав добычу, ожидала его отказа или согласия, но не получила ни того, ни другого. Пред Эйгоном развернулась суровая правда жизни, от которой его всегда ограждали стены Красного замка. В дикости, ночном сумраке или раннем рассвете ему оставалось полагаться только на самого себя. Что есть, пить, промывать раны, учиться обрабатывать их и останавливать кровь. Без связи с миром за пределами крепостных стен он менялся, порой даже забывая, кем до этого был.       Возвращались к лагерю они в молчаливом согласии. Неловкость отступила, уступив место чему-то новому — хрупкому взаимному уважению, выросшему на почве общей нужды и честного умения, и когда Ренн, разводя огонь, принялась свежевать кроликов, а Эйгон, сидя на колоде, молча наблюдал за её работой, он вдруг понял, что хотел бы довериться. Рискнуть раскрыться ей. Если завтра они сдохнут от нападения зверей или дикарей-варваров, он не будет жалеть об этом разговоре. В этом ощущении, горьком и прекрасном одновременно, явилась своя, незнакомая ему доселе свобода.       Вскоре запахло жареным мясом, и слюнки у обоих побежали вопреки воле, напоминая о простых потребностях, которые стирали пропасть между королём и рыцарем. Ренн, умело переворачивая заострённые ветви с кусками крольчатины, казалась полностью поглощённой этим ритуалом. Пока мясо шипело, брызгало жиром на угли, отблески пламени играли на её сосредоточенном лице.       Эйгон сидел напротив, поджав ноги, и не сводил с неё взгляда. Смотря, как уверенно она управлялась с пищей, следила за огнём, за этой примитивной кухней под открытым небом, он чувствовал себя неловким мальчишкой.       — Откуда ты всё это умеешь? — спросил Эйгон, нарушая монотонное потрескивание поленьев. — Охотиться, готовить и не тонуть в грязи?       — Когда тебя никто не ждёт и не кормит, учишься очень быстро, — просто ответила она.       Оторвавшись от костра, Ренн, нахмурившись, осмотрела лицо Эйгона, задерживаясь на синяках и царапинах, что заметно зажили за время их похода. Некоторые гематомы всё ещё отливали насыщенным фиолетовым, совпадая с цветом глаз короля. Сняв с огня подрумянившийся кусок мяса, несмотря на обжигающий жар, Ренн ловко перебросила его с ладони на ладонь, прежде чем протянуть Эйгону ужин на широком листе лопуха.       — Держи. Осторожно, горячо.       Эйгон взял предложенное, намеренно сжав ее ладонь своей, отломил кусок мяса и отправил его в рот. Крольчатина немного отдавала дымком, но на вкус оказалась самым божественным яством, что он пробовал за всю свою жизнь. Возможно, оттого, что оно было добыто и приготовлено не рабским трудом, а честным умением, или Эйгон так изголодался, что забыл вкус прежней пищи.       — Не похоже на паштет в вине с трюфелями, — усмехнувшись, пробормотал он, жуя.       — Удивительно, — улыбнулась Ренн, принимаясь за свою порцию, стараясь есть с прямой осанкой, но в её движениях чувствовалась усталость, как бы она ни пыталась это скрыть. — Знаешь, — вдруг добавила она, — я в детстве пауков боялась.       Эта девушка-воин, с руками в шрамах и взглядом, привыкшим к смерти? Эйгон ни на миг не поверил в эту несуразицу. Поспорил бы и выиграл бы горсть золотых драконов.       — Врёшь, — сощурился он, силясь поймать её на лжи, дабы не признаваться, что сам до чёртиков боялся этих тварей до сих пор, несмотря на россказни Хелейны о том, какие они милые, полезные, мохнатые… Ужас!       — Честно, — возмутилась Ренн, обтерев рот рукой. — Однажды один заполз в мой пустой шлем, и я с криком швырнула его об стену. Потом полдня оттирала вмятину и выслушивала насмешки от… дедушки, — замедлилась она, поддавшись печальным воспоминаниям. — То есть, он не был мне дедушкой вообще. Это был старый рыцарь, что приютил меня, когда наёмничий отряд убил моих родителей, но не будем об этом. Так вот, про пауков… Пришлось учиться не бояться их, а брать и выкидывать, как противно ни было бы.       Не сразу сообразив, что нужно было вовремя заткнуться, Эйгон в спешке прикусил язык. Он понятия не имел о трудностях её жизни, происхождении семьи и её древа, да и это не волновало его в принципе, но услышав, как Ренн говорила о родителях, ему стало неимоверно тоскливо. На душе заскреблись кошки, а в голове возникла служанка с румяными пышками, которые она принесла ранним утром по приказу Алисенты с кухни, чтобы Эйгон успел позавтракать и напиться холодного чаю в столь жаркое лето. Допытываться и ковыряться в прошлом Ренн без её разрешения он не стал, поэтому, покачав головой, сочувствующе улыбнулся.       — Мне нянька в детстве говорила, что если паук заползёт в рот спящему, то отложит в горле яйца, и они вылупятся, — сказал Таргариен. — До сих пор иногда просыпаюсь и проверяю.       — Глупости, — удивилась Ренн, поправляя тёмные волосы, повлажневшие на концах от жара пламени. — Птицы, вот кто по-настоящему страшен. Особенно вороны! Умные, как черти. Однажды стая чуть не выклевала мне глаза, когда я попыталась отобрать у них украденный кусок хлеба.       — Ага, а ещё они трупы чуют за лигу, — мрачно добавил Эйгон. — После битвы… их всегда тучи.       Неприятный осадок возник между ними при упоминании сражений. Кровь, тела, кучами валяющиеся вдоль и поперек, раненые, изуродованные, калеки и выжившие из ума. Съеденные врагами или своими же, обезумевшими от ужасов войны, собратьями. Задыхающиеся в рыданиях жёны, матери, оставшиеся без отцов дети явно были не тем, о чём хотел сейчас думать Эйгон. И тем более, Ренн что первой осознала промашку.       — Ты, наверное, знаешь кучу всяких… придворных штук, — сказала она, пытаясь вновь сменить тему, чем рассмешила Эйгона. — Какие вилки для какой рыбы использовать или как отличить шёлк из Лисса от шёлка из Мира?       — Скукотища смертная, — закатил глаза Эйгон. — И шёлк из Мира всегда с холодным отливом, а из Лисса — с золотым, но это ерунда. А вот… — Он вдруг оживился: — В шестнадцать лет я подписал указ о закупке новых сортов винограда из Дорна. Четыре года ждали, пока лозы приживутся. Первое вино из них попробовал в прошлом году. Оно было идеальным. Лёгкое, с нотками персика и…       Он говорил о винах, о том, как хотел развивать виноделие в Королевских землях, чтобы не зависеть от импорта и Редвинов, о планах по осушению болот под новые пашни. О том, что хотел построить новую библиотеку, большую, чем в Цитадели, чтобы Эймонд мог делать вид, что наслаждался чтением, пока пялился на тренировочную площадку в надежде снова набить кому-то морду. Ренн слушала. Трапеза проскочила незаметно, наполненная шелестом листвы, треском костра и короткими вставками о сливочном соусе, который по какой-то причине настолько глубоко запал Эйгону в душу, что он сообщил об этом раза три. Сливочный грибной соус с травами. Ренн не понимала, о чём шла речь, но кивала, наслаждаясь отсутствием боли в желудке — столь долгожданным, что ей хотелось плакать.       Когда последние крошки были съедены, жир обтёрт, Эйгон, глядя на угли, неожиданно спросил:       — О чём ты мечтала в детстве? Когда ещё не стала этим. — Он сделал неопределённый жест рукой, указывая на её меч.       Лицо Ренн, смягчённое огнём, снова стало жёстким, она откинулась назад, уставившись на дым. Откровенничать не хотелось, но выбора ей не предоставили. В глубине души желание, удушающе сильное, говорило вместо неё, взяв на себя полную ответственность:       — Быть рыцарем, — прошептала Ренн, будто признавалась в позоре, а не в великой мечте, сопровождавшей её долгие годы. Горькая усталость наполнила серые глаза Ренн слезинками, но она их быстро стёрла, продолжив ответ: — Читала старые баллады из Века Героев, воображала, как буду защищать слабых, служить справедливому королю. Думала, что честь — это щит, который защитит от всей этой грязи…       Она с силой пнула сапогом край поленья, поднимая облачко пепла.       — Оказалось, честь — просто слово. А долг — это приказ вести человека, который, возможно, и не виноват ни в чём, на убой, — расстроенно сказала Ренн, поджав губы. В горле застрял немой вопрос, который теперь она боялась задать вслух:       «Ты тот тиран, о котором мне говорили?       Или тебя просто загнали в угол чужие ожидания?»       Эйгон горько усмехнулся.       — Защищать слабых… — повторил он. — А я мечтал быть отцом.       Он произнёс это столь тихо, и Ренн показалось, что она ослышалась или вконец оглохла.       — Я не шучу, — продолжил он, глядя куда-то в пустоту ночного леса. — Не королём, не воином, не героем баллад, а отцом. Сидеть с детьми в саду Красного замка, слушать их смех, а не шёпот заговорщиков за спиной, учить Джейхейриса держать меч не для того, чтобы убивать, а для защиты, хоть и я сам толком не умею. Эймонд бы научил, он хорош в фехтовании, в отличие от меня. Рассказывать дочерям сказки, а не лгать им о… Неважно, — его голос дрогнул, и Эйгон с силой сглотнул. — В ночь перед коронацией я почти сбежал. Собрал несколько вещей, думал исчезнуть, уехать в Вольные города и написать им, чтобы они приезжали, когда всё утихнет, но я зашёл в их спальню. Посмотреть в последний раз. Джейхейрис спал, сжимая в руке ту деревянную лошадку, что я ему вырезал, Джейхейра укуталась в одеяло с головой, как когда-то делала Хелейна, когда свет и болтовня мешали ей спать, и я понял, что не могу. Не могу оставить их одних в этой змеиной яме, не могу позволить, чтобы Рейнира или Деймон сделали их пешками или стёрли с лица земли. Так что я надел эту чёртову корону и стал тем, кем стал, чтобы они выжили.       Договорив, Эйгон опустил голову и закрыл руками лицо. Ренн показалось, что он заплакал. Возможно, так оно и было, но спрашивать она не стала, неуклюже положив руку на его плечо.       — Мы оба хотели одного и того же, — с удивлением от осознания произнесла Ренн. — Защитить тех, кто не может защитить себя. Наши пути разошлись.       — И привели к одному костру, — нервно рассмеялся Эйгон. — Тебя для того, чтобы вести меня на смерть. Меня — принять её, зная, что мои дети остались там, одни, с волками.       — Я… — Но Ренн не нашла слов для оправдания.       В фиолетовых глазах Эйгона плескалась такая бездонная, неприкрытая боль, что её рыцарский долг и вся её вера рассыпались в прах перед страшной правдой: она стала орудием в руках тех, кто, возможно, и был настоящим чудовищем, и вела на заклание отца, который хотел уберечь своих детей.       Резко поднявшись, Ренн отряхнула колени, хотя на них не было пыли, и приказала:       — Мы должны идти.       Не присущий ей писклявый, жалобный голос звенел в ушах отвратительной мелодией. Она молила о пощаде, но не для него, а для неё самой, ибо то, что она узнала и почувствовала, было для неё сущим адом.

***

      Гигантские цепи, валявшиеся на каменном полу, и глубокие борозды от когтей на стенах говорили о мощи существ, обитавших здесь. Хелейна шла по зловещему тоннелю одна, держа свечку с ладаном, которым она пыталась заглушить собственный страх.       Остановившись перед самым дальним загоном, за мощными решётками которого в полумраке лежал Солнечный Огонь, она вновь спешно огляделась. Никого. Хранители по приказу королевы отбыли в Красный замок, дабы встретиться с Кристоном Колем по вопросу, который Хелейна ещё не успела придумать, но так она смогла выудить несколько минут. Золотой дракон Эйгона был подобен пойманному солнцу, его чешуя мерцала, отливая расплавленным золотом. Огромное тело медленно вздымалось в ритме могучего дыхания, а из полуприкрытых ноздрей вырывались клубы дыма, пахнущего жареным камнем. При её приближении он не двинулся, приоткрыл один огромный, вертикальный зрачок, в котором пламени было куда больше, чем разума.       Бояться было поздно, да и не нужно, потому как Солнечный Огонь не обидел бы дражайшую жену своего всадника. Посему, Хелейна прижала ладонь к прутьям, ощущая лёгкую вибрацию, исходящую от спящего гиганта. Страх был съеден горем и отчаянием.       — Они не нашли его, — сбивчиво прошептала она. — Все эти лорды и рыцари, они либо глупы, либо предают. Они ищут тень, а не плоть, понимаешь?       Очнувшись от невнятных для него звуков, дракон глухо прорычал, будто бы таким образом отвечая на её болезненные слова вибрацией, исходящей из самой груди. Он чувствовал пустоту, зияющую на другом конце той невидимой нити, что связывала его с Эйгоном.       — Он один, — продолжила Хелейна, глядя в эти горящие жёлтые глаза, словно ища в них союзника. — Он там, один, и я не могу дотянуться, но ты можешь!       С этими словами она вынула из складок платья большой, железный ключ, который она тайком вынесла из покоев Эйгона. Пальцы её не дрожали, сердце умеренно билось, сохраняя ритм, донельзя необходимый хозяйке. Решение, пришедшее к ней в бессонную ночь, было холодным и твёрдым, как этот металл.       — Иди, — приказала она, ненароком глянув на свою драконицу, Пламенную Мечту. — Ищи его. Связь дракона и всадника не рвётся ни на каком расстоянии. Почувствуй его! Защити его и приведи домой! Приведи его… ко мне.       Со скрежетом замок отскочил, и Хелейна отворила массивную решётку, сделав шаг назад от предвкушения бури, которую она сама и выпускала на волю. Солнечный Огонь поднялся, заполняя всё пространство загона, и казалось, вот-вот он обрушит своды. Но чудовищный золотой дракон потянулся, пробуждаясь ото сна, который длился целую вечность после исчезновения Эйгона. Затем, не издав ни звука, он ринулся к выходу из Ямы, а его крылья, широко распахнувшись, задели стены, осыпая каменную крошку. Он пронёсся мимо неё, напоследок двинув хвостом.       Хелейна вышла на открытую площадку, запрокинула голову и смотрела, как золотая молния взмывала в багровеющее от заката небо Королевской Гавани. Крики ужаса и изумления неслись со стен ближайших построек, но она их не слышала. Она смотрела, как её надежда, любовь и отчаяние, воплощённые в теле дракона, исчезали вдали, взяв курс на север.       — Найди его, — в последний раз прошептала она, прижав руку к сердцу, ощущая, как по щеке скатывается слеза. — Покажи им всем, что значит гнев дракона.