Глава 4.

      Они шли ещё несколько часов, погружённые в гнетущее молчание. Лес понемногу редел, уступая место равнинной местности, заросшей пожухлой травой и корявыми соснами, цепляющимися корнями за почву. Дорога, прежде ясная и укатанная, начала раздваиваться: левая тропа уходила в сторону диких холмов, покрытых предвечерней туманной дымкой, правая вела прямиком к побережью Расколотой Клешни, а далее — на Драконий Камень. Ренн, не оборачиваясь и не замедляя шага, свернула на ту, что уходила влево.       Эйгон, шедший следом, замер, всматриваясь в далёкие башни замка, высившегося на острове. Понимание окатило его с головой, погружая в глубокую яму, что была наполнена несбыточными мечтами, тревогами и чувством легкости, ощущение которой казалось чуждым. Значит, Ренн сделала выбор, и, прежде чем она заметила, как Эйгон отстал, он быстро двинулся за ней в лабиринт холмов.       Когда чаща за их спинами окончательно скрыла тропу, Ренн остановилась, схватившись за выступающий сук, словно у неё подкосились ноги. Её плечи, скрываемые тонкой рубахой, стали часто вздрагивать, лицо болезненно покраснело, и слёзы, сдерживаемые с тех пор, как она услышала исповедь об отцовской любви, хлынули ручьём. Яростные, густые струи потекли по щекам Ренн. Впервые с детства она так горько плакала, что щипало в носу. Не удержавшись на ногах, она рухнула прямиком в грязь, сдирая колени об мелкие камешки, что лежали в траве. Она обтирала руками горячие щёки в надежде на окончание этой безумной пытки, но она продолжалась, и слёзы вновь собирались в уголках глаз, текли по раздражённой трением коже.       Эйгон видел много слёз. Хелейна часто плакала в детстве, Эймонд плакал после потери глаза, да даже он часто ронял слёзы, по причине и без. После очередной ссоры с матерью, когда она била его по щекам или тягала за волосы, после неудачной пьянки, драки и собственной никчёмности. В глазах матери он видел разочарование, и это пугало его сильнее, чем зараза от какой-то девки из борделя. Хотя после рождения близнецов Эйгон почти не посещал их, в отличие от брата, нежданно вообразившего себя постельным гигантом, заменив острие меча женским лоном. Однако здесь не было ни матери, ни нянек, умевших сказать нужные слова наследнику короны. Эйгон ощущал чуждую, почти физическую боль где-то под рёбрами, будто он увидел, как о колено сломался изящный, трепетно отточенный клинок. Он не знал, как правильно утешать. Его этому не учили и не объяснили, как успокаивать женщин в истерике, когда самого душили слёзы, поэтому Эйгон сел на землю в шаге от Ренн, взяв ладонь её в свою, предоставляя пространство для агонии и своей неумелой поддержки.       — Я не могу, — всхлипнула она. Её беспомощный голос заставил кожу Эйгона покрыться мурашками. — Я не могу сделать это. А как же твои дети? Что будет с ними, когда им скажут, а моя клятва… Вся моя жизнь… Я не могу! Убей меня, прошу!       Но прежде чем она успела обернуться к нему, показав залитое слезами лицо, Эйгон перехватил и вторую её ладонь, прижав обе к своим губам.       — Обезумела что ли? — нервно усмехнулся он, проглотив ком в горле.       Поддаваться эмоциям нужно было в последнюю очередь, когда она дрожала перед ним, подобно осиновому листу. При упоминании Джейхейриса и Джейхейры Эйгону захотелось разрыдаться, но он продолжил, пообещав себе, что выплеснет эмоции, когда снова увидит детей:       — Не буду я тебя убивать. Пусть считают, что я умер, или что на нас напали. Пусть думают, что я сбежал, перерезав тебе горло. Пока мы будем возвращаться в Королевскую Гавань… Ты же туда хотела пойти? Хотела вернуть меня домой?       Ренн кивнула, шмыгнула носом, зажмурилась и судорожно выдохнула, выглядя хуже маленькой девчонки, что своровала с кухни курицу.       — Они мне не поверят… — промямлила она, вновь заливаясь слезами. — Убьют меня за невыполнение приказа… Найдут и прикончат, как собаку. Я не хочу умирать, понимаешь? Не хочу!       — Только что же предлагала мне убить себя, — снисходительно улыбнулся Эйгон, поглаживая пальцами её холодные костяшки. Замёрзла, наверное. — Не найдут они тебя. Мы вернемся в город, и ты будешь под защитой короны, а то, что было здесь, останется между нами. Выродкам узурпаторши достанется, а моему братцу не обязательно знать, как меня избивали какие-то отребья… — он запнулся, подбирая слово, но, не найдя его, смолчал, водя подушечками пальцев по тыльной стороне ладони Ренн.       Сквозь пелену слёз жизнь, выстроенная на приказах, обрушилась с оглушительным грохотом, стоило ей поднять руку, что так уверенно держала лук и меч, на его щёку. Пальцы сомкнулись на сухой коже, испещрённой шрамами. Он стал тянуть её к себе, как мог бы в бане, — она не бросилась в его объятия. Позволила смыть дорожку уже высохших слёз, смешивая солёную горечь с пылью дороги и грязью, впитавшейся в их тела. В её светлых глазах Эйгон не увидел рыцаря, которого встретил в первый день плена у сучьих сынков Болтонов: пред ним была девчонка, мечтающая о подвигах и не знающая, какой ценой они даются.       — Вот же я наивный дурак, — с насмешкой прошептал он, и нежность, сломленная общностью их падения, наполнила его сердце. — Иди ко мне.       Его губы, шершавые и потрескавшиеся, скользнули по контуру её рта, он провёл кончиком языка по линии смыкания её губ, едва касаясь, собирая солёный вкус её слёз. Ренн вздрогнула, её губы инстинктивно разомкнулись в коротком, прерывистом вдохе, и этого было достаточно, чтобы язык Эйгона вошел в её рот с влажным причмокиванием. Их дыхание слилось. Эйгон часто дышал, и Ренн отвечала тем же: её грудь тяжело вздымалась, прижимаясь к его грудной клетке. Он углублял поцелуй, скользя вдоль её языка, обвивая его, то ускоряясь, то замирая, выискивая самые чуткие места, которые заставляли её издавать тихие, сдавленные звуки где-то глубоко в горле.       Прежде чем спуститься к пояснице, ощупывая упругие ягодицы, Эйгон протрезвел от внезапно нахлынувшего чувства, превращая поцелуй в серию коротких, прикусывая распухшую нижнюю губу Ренн, а затем сглаживая укус ласковым движением языка, целуя уголки её рта, снова и снова возвращаясь к центру, боясь признаться себе в том, что ему это нравилось.       — Что теперь? — прервала касания Ренн, набрав воздуха в лёгкие, что болели от рыданий и сладостных поцелуев.       Эйгон провёл большим пальцем по её мокрой щеке, и в его фиолетовых глазах вспыхнула та самая искра, что горела в них, когда он говорил о детях.       — Я не отказываюсь от своих слов, — тихо сказал он, прижав её ладонь к своей груди, там, где быстро билось сердце. — Ты под защитой короны, Ренн. А если эта шлюха попробует сунуть нос в столицу, я её живьём закопаю.

***

      — Вот же дрянь! — рявкнул Эймонд, попутно пнув какую-то корзину с фруктами.       Впрочем, ему было плевать. Битый час он стоял над картой Вестероса, расстеленной на огромном дубовом столе, изучая дороги, по которым могли везти его брата. Перепачкав пальцы чернилами, но так и не удосужившись взять перо, Эймонд чиркал непонятными символами список тех, кто заполучил визит принца-регента в первую очередь. В камине, несмотря на духоту кабинета, искрилось пламя. Эймонду это нравилось. Отчего-то это напоминало дыхание Вхагар, занимающей не менее важное место в сердце, чем брат.       Дверь в кабинет с грохотом распахнулась, и на пороге, в перекошенных доспехах, взмокший от пота, возник человек из ордена драконоблюстителей.       — Ваше высочество! — выпалил мужчина, едва переводя дух. — Солнечный Огонь…       Эймонд медленно поднял голову, чем заставил капитана съежиться.       — Говори, — спокойно произнёс Таргариен, будто спрашивал нечто до одури простое. К примеру, покормили ли сегодня Вхагар или же отполировали ли ей чешую, почистили?       — Солнечный Огонь исчез! Загон пуст, решётка открыта! Я всё проверил дважды, — доложил стражник, неосознанно сделав шаг назад, когда Эймонд шагнул в его сторону. — Королеву Хелейну видели в Яме незадолго до этого.       Пламя перестало трещать. Он не ослышался? Хелейна выпустила дракона. На лбу Эймонда вздулась вена, капилляры глаза чуть не лопнули от напряжения, с которым он сжимал кулаки. Выпустить золотого ястреба Эйгона в небо, когда его хозяин пропал? А если его подстрелят? Она не подумала об этом?! Каковы шансы, что Сиракс не перекусит его шею или же Караксес не разломит позвоночник?! Седьмое пекло! Этому поступку он не мог дать логичного объяснения. Был бы Эймонд драконом, то плевался бы сейчас кислотой или ядом и пламенем одновременно, заодно придушив мужика, остолбеневшего перед ним.       — Где Хелейна? — только и всего спросил Эймонд, надевая плащ.       — В… в своих покоях, Ваше высочество. С детьми она.       — Свободен, — бросил Таргариен, резко развернулся и, больше не удостоив капитана ни взглядом, ни словом, направился к выходу.       По пути, схватив со стола в коридоре кубок с недопитым вином и с силой швырнув его в стену, Эймонд рассмеялся. Багровые брызги, словно капли крови, потекли вниз по камню, и он приказал молоденькой служанке, что слонялась без дела у одной из картин, убрать всю эту грязь и самой убраться, разумеется. Остальные слуги в ужасе жались к стенам, расчищая дорогу принцу-регенту, что был страшнее, чем обычно. Обычно ему было достаточно поклона или молчаливого кивка, чтобы настроение не портилось, а головы не летели с плахи, однако сейчас оставалось только гадать, на что так сильно разозлился Эймонд Таргариен, и падать ниц.       Родную сестру, с тихим безумием и всепоглощающей любовью к детям, он осудить не мог, хотя должен был, потому как безрассудный поступок мог стоить их брату трона. Он ярился на неё, но всё равно любил столь трепетно и нежно, прислушивался к пророчествам, знакам, символам, даже если не понимал.       В покоях Хелейна нашлась у камина, читающая детям сказку. Появление Эймонда она не сразу заметила, увлечённая яркими картинками на одной из страниц, где были изображены маленький мальчик с золотыми волосами и большой белый гусь рядом с ним. Джейхейре эта картинка особенно понравилась, Джейхейрис не оценил рвения сестры, в нетерпении кусая губы, ожидая, пока они дойдут до части с разбойниками и рыцарем, но этого не произошло.       — Поиграйте в саду, малыши, — ласково сказала Хелейна детям, положив закладку из сплетённых драконов на страницу и указав двум фрейлинам проследовать за детьми.       Стоило детям скрыться из виду за боковой дверью, как Эймонд зашипел, подобно разъярённой змее, чем заставил Хелейну рассмеяться. Не для шуток он спешил сюда, но заливистый смех сестры заполнил пространство, заменив собою воздух, и Эймонд забыл все оскорбления, которые хотел высказать.       — Хелейна, — осторожно обратился Эймонд к ней. — Зачем ты выпустила Солнечного Огня? Ты понимаешь, что наделала? Объяснись.       — Он найдёт его, — твёрдо ответила она, отложив в сторону книгу и встав напротив Эймонда, тем самым нарушив дистанцию: ты сверху, я снизу. Теперь они находились на равных, а не его длинная тень нависала над ней. — Твои шпионы и палачи не смогут найти по запаху, а ты не бог и не в силах уследить за всем, что происходит в городе. Солнечный Огонь почувствует его кровь.       — Он сожжёт полкоролевства, пока будет искать! — почти расстроенно, по-мальчишески воскликнул Эймонд, устало опустившись в бархатное кресло, где обычно сидел Эйгон, когда играл с детьми. Хотя чаще он предпочитал сидеть на полу рядом с ними, а не попивать вино, развалившись. Для этого было другое место и время. — Рейнира прикажет Сиракс сбить его, и мы потеряем не только короля, но и его дракона! Ты своими руками лишаешь нас главного козыря!       Хелейна моргнула, наклонила голову вбок, будто и правда прислушивалась к словам брата. В её фиолетовых глазах отразился свет, ушедший из неё после исчезновения Эйгона. Она была где-то в своём мире, придерживаясь собственного плана, в который никого не хотела посвящать.       — Никто не знает всадника лучше, чем дракон. Ты и сам это знаешь, Эймонд. Позволь мне делать то, что я хочу, — сказала Хелейна, взяв брата под локоть, — иначе я воспользуюсь статутом, а ты, не думаю, что хочешь этого. Я королева, помни об этом… — Не договорив, она отвернулась к окну, заинтересовавшись бабочкой, что кружилась у нераспустившегося цветка.       Красная бабочка с коричневыми пятнами тоже привлекла внимание Эймонда большими крыльями и оторванной лапкой. Выудив кинжал из ножен, он перевязал ремень, испытывая разочарование. Хелейна не слушала доводы и не пыталась понять, к чему он вёл, стратегия не волновала мать двоих детей, день и ночь горюющую по брату-мужу. Значит, ему придётся всё исправлять самому. Проведя рукой по лицу, обтерев платком повлажневший лоб, он решил сменить тактику:       — Ты права, — произнёс Эймонд. — Мои методы подвели. Прости меня, сестра. Я позволил ярости ослепить себя.       Ничего лицемернее ей не довелось слышать. Оторвавшись от созерцания усиков бабочки, Хелейна глянула на Эймонда, прикрыв рот рукой. Она успешно скрыла смешок, не дав их диалогу вновь начаться на язвительной ноте. Она знала его слишком хорошо, поэтому не стала интересоваться причиной капитуляции. Нужно было немного подождать, чтобы Эймонд нарушил молчание сам. Где-то во дворе слышались детские смешки, перешёптывания служанок и стук посуды.       — Я сделаю то, что должен был. Вхагар найдёт Солнечного Огня быстрее любой стражи, — продолжил он, поворачиваясь к выходу. — Позаботься о детях, пока я верну Эйгона в семью. Кристон Коль будет охранять твои покои, ему можно доверять. На Совете скажи, что не знаешь, где я, или что не появлялся с утра, ушёл и пока не вернулся. Пусть расслабятся… А потом… я их прирежу.       И вышел.       Пусть его извинение было таким же фальшивым, как улыбка Лариса Стронга и Ларджента, но оно давало то, что ему было нужно, — свободу действий.       Добравшись до драконицы, он не мог не восхититься ей ещё раз, отпустив пару ласковых слов на валирийском, ещё раз покормив и, наконец, оседлав. Вхагар была живым воплощением мощи: её старые, покрытые шрамами чешуйки лязгали на ветру, а размах крыльев затмевал солнце. Эймонд на её спине был частицей гнева самого дракона, а не всадником, выискивая вдали золотой свет. Однако он увидел не его.       Над побережьем он заметил одинокую, стремительную тень, патрулирующую береговую линию, — чешуя драконицы отливала алым. Это была Сиракс, без всадницы, летающая возле Драконьего Камня, как сторожевой пёс.       Эймонд отбросил все мысли о поисках, Ларисе Стронге, пропавшем брате и невыносимости сложившейся ситуации. Подобное везение ему и не снилось! Лишённая всяких мозгов, разжиревшая шлюха решила вывести свою шавку на прогулку? Какая удача! Эймонд был готов разрыдаться, если бы его рот не искривила такая широкая улыбка, что аж края губ потрескались. Рациональность испарилась, сожжённая древней, драконьей жаждой доминирования.       Почуяв добычу, Вхагар взмыла в облака, используя их как прикрытие, чтобы подлететь достаточно близко. Сиракс, услышав низкий, победный рёв, прокатившийся по волнам, встрепенулась, спеша ретироваться, но было уже поздно. Вхагар с лёгкостью вцепилась драконице в глотку, наседая сверху.       Это напоминало казнь, а не равную борьбу, где Сиракс могла оказать хоть малейшее сопротивление. Вхагар, что была крупнее, сильнее и несравненно опытнее, вгрызлась в шею Сиракс своими исполинскими челюстями, с гулким треском ломая кости. Сладкий звук рвущейся плоти донёсся до Эймонда, вызывая крохотную вспышку удовольствия внизу живота. Огненное дыхание беспомощной Сиракс опалило бронированную грудь Вхагар, прежде чем тело алой драконицы полетело вниз, к изумрудным водам залива, оставляя за собой кровавый след на воде.       Первый камень войны был брошен, и Вхагар не дала ему потонуть. Её челюсти, способные переломить каменную кладку Харренхолла, сомкнулись на шее Сиракс, поймав летящее тело до погружения в глубины. Достаточно крепко вцепившись зубами меж позвонков, она начала трепать головой из стороны в сторону, дезориентируя ещё живую драконицу. Однако спустя несколько поворотов драконица, некогда являвшая собой символ власти Рейниры, затрепетала в агонии. Вхагар, не выпуская добычу, стала аккуратно снижаться, тяжёлыми лапами задевая гребни волн. На пену легла тень, расходящаяся по заливу, подобно кровавой луне, чьё появление стоило ждать ещё годы. С низким урчанием Вхагар принялась рвать тёплое мясо, погрузив окровавленную пасть в зияющую дыру в районе рёбер жертвы.       Эймонд задумчиво наблюдал за этим, но оттаскивать или прекращать извращённое пиршество Вхагар он не стал. В его глазу плясали отблески чего-то мрачного, пугающе очевидного, почти сексуального удовлетворения от содеянного. Это было осквернение. Наслаждение от того, что он отнял нечто драгоценное и неприкосновенное, почти бы заставило его кончить, если бы рядом была она…       Прикусив губу, он посмотрел на размытый силуэт Королевской Гавани и мотнул головой, сосредотачиваясь на обломке зуба, что застрял в челюсти Вхагар. Видимо, всё-таки смогла вцепиться. Погладив драконицу по загривку, он с силой выдернул клык, оказавшийся всё ещё тёплым, будто хранил в себе угасшую жизнь. Развернул Вхагар и направил её прямиком в Драконьему Камню. Чтобы унижать, а не поддаваться акту безумия и лететь в Харренхолл, теряя там долгожданное преимущество. С Деймоном в отъезде крепость была уязвима, а её хозяйка — одна.       Вхагар приземлилась в главном дворе цитадели с сокрушающим грохотом, заставив содрогнуться древние стены из чёрного камня. Стража в ужасе разбежалась, а через несколько минут, окружённая кольцом дрожащих слуг и стражников, на площадку вышла Рейнира. Она была бледна, но держалась с ледяным, безраздельным гневом.       — Сестрица, — ласково поприветствовал её Эймонд, — я привёз тебе сувенир. Кажется, твоя сука потеряла это где-то над моим заливом. — Он швырнул окровавленный зуб к её ногам, что упал на камень с тупым, зловещим стуком.       — Я сделаю из него ожерелье, — отчетливо ответила Рейнира, взяв трофей и прижав его к груди, где собиралась светлая, ночная рубашка с вычурными рюшами. Беспокойный сон был нарушен гораздо более беспокойными событиями. Она старалась не смотреть в сторону воды. — И надену его в день, когда Деймон принесёт мне твою голову.       Эймонд усмехнулся, наслаждаясь её гневом.       — Обещаю, сестра, ты получишь всё, чего пожелаешь. Вместе с головой нашего блудного дядюшки, чей хуй не помещался в твою разодранную пизду. Сколькие тебя трахали? Сотни? И ты смеешь лезть на трон? Надо было предъявлять свои права раньше или хотя бы не давать всем подряд. Как там Харвин Стронг, кстати? Скучаешь по утрате отца своих бастардов? Ах, я тоже… Увы, должен тебя покинуть, есть неотложные дела, — улыбнулся Таргариен, обнажив острые клыки. — А пока наслаждайся безмолвием. Оно будет таким… постоянным.       Похлопав Вхагар по спине и заслужив последний победный рёв драконицы, Эймонд оттолкнулся от земли, поднимая вихрь из пепла и пыли. Он улетел, оставив Рейниру стоять среди её испуганных слуг, с остатками мёртвого дракона у её ног.       К следующему утру, добравшись до Королевской Гавани, он проводил Вхагар в Яму, предварительно наказав смотрителям, чтобы мяса и воды было втрое больше обычного. Она заслужила лучшие яства, уход и отдых. Эймонд тоже его заслужил, поэтому, не обмывшись, направился в бордель «Шелка и Сладости».       Внутрь вошёл в простом тёмном камзоле, оставив доспехи в Драконьей Яме, от него веяло мраком так, что пьяные купцы у стойки инстинктивно притихли. Засохшие бурые брызги украшали его руки, шею, проступали пятнами на ткани. Обведя зал взглядом, но не найдя того, кого искал, Эймонд остановился на высокой женщине с чёрными, как смола, волосами и в жалком подобии платья.       — Лара, — пренебрежительно произнёс он.       — Сейчас, Ваше высочʹство, сию секунду! — засуетилась женщина, бесшумно скрывшись в глубине дома.       В ожидании Эймонд остался посреди коридора, не вслушиваясь во вновь зазвучавшие песни и стоны, стараясь не вдыхать дешёвых духов. В гостиной всегда воняло ими, потом и чем-то хвойным, из-за разницы приходящих и уходящих. Среди них были и торговцы, и музыканты, и плотники, да даже уважаемые в народе люди, но этот бордель всё равно отличался от тех, которые посещал Эйгон. Здесь было иначе. Меньше людей, противоречий и жирных морд. Однако были калеки, но Эймонд против них ничего не имел, наоборот, испытывал жалость.       Через минуту он уже входил в её комнату — ту самую, что он оплачивал из месяца в месяц, чтобы никто, кроме него, не смел переступать её порог. Комната была чистой, с большим ларем для одежды, туалетным столиком и широкой кроватью с балдахином. Лара стояла у окна, закутавшись в шёлковый халатик, её пышные каштановые кудри были собраны в небрежный пучок, на шею спадали отдельные влажные пряди — видимо, её разбудили, и она лишь успела умыться. Увидев его, она встретила его взгляд своими большими, зелёными глазами, смущённо улыбнулась, но не бросилась в объятия, завидев на одежде пятна.       — Ты в крови, — тихо сказала она, и в её голосе не было ни страха, ни отвращения, лишь констатация факта.       — Случилось по пути. Придушил петушка, — пошутил Эймонд, снял камзол и, скомкав его, бросил в угол.       — Какого петушка? — удивилась Лара, нахмурив тонкие брови.       — Забудь. Не напрягай свою головушку, — мягко приказал Эймонд.       Затем он подошёл к тазу с водой, что всегда стоял в её комнате, и начал мыть руки. Вода мгновенно окрасилась в ржавый цвет. Лара, не говоря ни слова, взяла губку, обмакнула её и, встав на цыпочки, принялась осторожно стирать засохшие пятна с его шеи и скул. Делала она это методично, с сосредоточенностью лекаря, поэтому, закрыв глаза, он позволял ей это. Её прикосновения были единственным, что не вызывало в нём желания разрушать.       Когда последние следы были смыты, Эймонд повернулся к ней, расстегнул штаны и указал на кровать. Он пристально смотрел на неё, пока она подготавливала постель, удобнее раскладывая подушки, поправляя одеяло и обвязывая лентами запястья, запомнив, что Эймонду это нравилось. Всю накопленную ярость, триумф, усталость и пульсирующую эрекцию ему было необходимо переплавить в физическое, простое ощущение.       — Ложись, — приказал он.       Шёлк соскользнул с её плеч, открывая тело — не жирное, не измождённое, как у многих её подруг, а живое, с упругой грудью, тонкой талией и аккуратными бёдрами. Если бы не место, в котором Лара находилась, он мог бы назвать её леди, но он быстро отбросил эту соблазнительную мысль и навис над ней.       Его тень поглотила свет единственной свечи, а тело, покрытое шрамами от тренировок и одним свежим, алым следом от когтя на ребре, заныло от напряжения. Рука скользнула к её горлу, и Лара знала, что случится следом. Его длинные, сильные пальцы обхватили её шею, большой палец упёрся в подбородок, заставляя её запрокинуть голову. Эймонд никогда не давил, чтобы перекрыть дыхание — это было слишком примитивно. Он ощущал, чувствовал, как под его пальцами билась её жизнь, подобную которой он только что так легко оборвал в небе, и это туманило разум сильнее любого вина. Её глаза расширились, губы приоткрылись в беззвучном вздохе, и Эймонд на мгновение даровал ей короткий поцелуй. Острое, болезненное возбуждение от этой абсолютной власти приносило удовольствие обоим.       — Ты дрожишь. Боишься, что укушу? — прошептал он.       — Разве когда-то было иначе? — судорожно выдохнув, лукаво ответила Лара.       Её локти неприятно упирались в твёрдую поверхность кровати, и Эймонд, заметив неудобство позы, и, по правде говоря, тихий скулёж, подложил подушки.       Его другая рука скользнула меж её ног и, обнаружив там горячую влажность, уголок рта Эймонда дернулся в подобии улыбки. Всё в мире, даже удовольствие, рождалось из силы и подчинения, вновь убеждал себя он, не замечая, как целовал её в макушку, осторожно располагая на животе и поднимая вверх её ягодицы. Когда он вошел в неё, Лара застонала, выгибаясь, и рука на её горле слегка сжалась, чтобы она почувствовала лёгкое головокружение, и всё, что осталось, — это его тело, его член, глубоко входящий в неё, заполняющий её собой. Он любил этот угол. Сзади. Когда он мог видеть изгиб её спины, то, как она выгибалась под его натиском, мог одной рукой держать её за шею, прижимая к ложу, а другой — сжимать её грудь, грубо теребя сосок до того момента, пока по её коже не бежали мурашки, а из горла не вырывались сдавленные, похожие на стоны звуки.       — Скажи, чья ты, — потребовал он, наклонившись к её уху, пока его бёдра врезались в её ягодицы с громкими шлепками.       — Твоя… — простонала она. — Только твоя, мой принц.       На минуту это удовлетворило его, но ему нужно было больше. Вынув член, блестящий от её соков, Эймонд перевернул Лару на спину и взглянул на её тонкие, приоткрытые в попытке поймать воздух губы.       — Открой рот, — скомандовал он.       Она послушалась, и он просунул два пальца ей в рот, провёл ими по её языку, ощущая влажность, а затем глубже, к горлу, вызывая рвотный позыв. У Лары на глазах выступили слёзы, но она не сопротивлялась — обвела языком его пальцы, сомкнув губы вокруг них, и принялась сосать их с той же отчаянной интенсивностью, с какой её тело принимало его член. Для Эймонда это было знаком полной капитуляции и намёком на то, что, не выдержав сего зрелища, он вскоре кончит. Позволив пососать его пальцы ещё несколько мгновений, наблюдая, как её щёки втягивались, он вынул их, слизав её слюну с кончиков. Снова положил руку на её горло и в этот раз сжал сильнее, отрезая ей воздух ровно настолько, чтобы звёзды заплясали у Лары перед глазами в тот самый миг, когда её накрыл оргазм. С низким, сдавленным рыком, больше похожим на звук, который могла бы издать Вхагар, он кончил следом, изливаясь глубоко в неё.       Звонко шлёпнув по ягодице, он рухнул на Лару, закидывая её бедро на свою ногу, не смотря, как сперма вытекала из ее лона на простыни. Сейчас он был очень доволен. Даже позволил бы ей пообнимать его, пока он нюхал её волосы, восстанавливая дыхание. Ярость ушла, оставив после себя пустоту, которую заполняли лишь удовлетворение от потраченной силы и тихое, не признаваемое вслух чувство, что в этом борделе ему было находиться приятнее, чем в тронном зале.       Возможно, абсолютное, безраздельное обладание было для него высшей формой близости. Видеть, как эта женщина, это живое, тёплое тело трепещет под ним, принимает его ярость и отвечает на неё неподдельным, физическим откликом, — единственная правда, которой он мог доверять. Так они лежали молча несколько минут, слушая, как бьются их сердца. Воздух был густым и тяжёлым от секса, пота и усталости.       Первой нарушила тишину Лара. Повернулась на бок, её зеленые глаза изучали его профиль. Она никогда не скрывала, что любовалась им.       — Была драка? — осторожно поинтересовалась Лара.       — Не драка, — задумчиво ответил Эймонд. — Так, напугал изменницу игрушкой, но, надеюсь, в скором времени смогу отрезать её длинный язык. Кстати… — невзначай добавил он, лениво лаская её щёку, — ты слышала что-нибудь? Кто-то говорил лишнее?       Она покачала головой, её кудри рассыпались по подушке.       — Ничего, мой принц. Люди не болтают в таких местах. Они знают, что здесь твои уши.       «Твои уши», — Лара сказала это так естественно, как будто её верность ему была не куплена, а дана от рождения, и в этом была её главная ценность, помимо секса, конечно. Она была инструментом, который он, против воли, начал ценить. Рисковать ею, посылая шпионить за Ларисом, было бы глупо, слишком опасно и расточительно.       Затуманенный удовольствием оргазма, Эймонд протянул руку и провёл пальцами по её спутанным каштановым кудрям. Этот жест был нежным, почти неосознанным, и он не придал ему значения, продолжая пропускать пряди меж пальцев.       — Не лезь туда, — тихо приказал он, прежде чем поцеловать её.       Вскоре, не оставшись на ужин, обед и завтрак, он оделся и покинул её, унеся с собой то напряжение, что всегда окружало его. Лара привыкла. Так было всегда: он не целовал её в лоб на прощание, не кидался деньгами и обидными словами, но сегодня отчего-то расставаться было больнее, но никто из них в этом не признавался. Лара, всё ещё дрожащая от остаточных ощущений, вышла из комнаты, чтобы попросить у служанки свежей воды для омовения.       Именно тогда она услышала их.       Из ниши у дальней лестницы, ведущей в подсобку, доносились приглушённые голоса двух мужчин, но не каких-то пьяных торговцев, а вполне уверенных в себе, не желающих чтобы их заметили:       «Не просто так Вхагар вернулась сейчас. Одноглазый что-то задумал…».       «Ларис сказал, пора двигать, пока принц играется со шлюхами…».       «Завтра ночью. Через Грязные ворота. Скажут, что это люди Деймона…».       Прижавшись спиной к шершавой стене, Лара замерла, пытаясь угомонить колотящееся в горле сердце. Завтра ночью. Грязные ворота. Это была измена. В стенах этого борделя она наконец услышала что-то действительно важное! Надо было срочно послать за Эймондом, но, воодушевлённая информацией, она сделала неосторожный шаг назад, и половица под ней громко скрипнула. Голоса мгновенно смолкли. Из ниши вышли двое гвардейцев в золотых плащах.       — Ну, ну, — тихо произнёс первый, широкоплечий брюнет со шрамом через бровь. Его взгляд оценивающе скользнул по её разгорячённому лицу и растрёпанным волосам. — Кого это мы тут подслушиваем?       — Я… я просто вышла за водой, — солгала Лара, но дрожащий голос выдал её.       Второй, помоложе, с жёстким, как камень, лицом, подошёл ближе.       — За водой? А уши-то зачем навострила, сучка?       Она попыталась отступить к своей двери, но незнакомец был быстрее. Он схватил её за руку и грубо втолкнул обратно в её же комнату, захлопнув дверь.       — Знаешь, за подслушивание язык режут, — безразлично сказал он, оглядывая комнату, ещё пропитанную запахом секса.       — Я ничего не слышала! Клянусь! — взмолилась Лара, отступая к кровати.       — Врёшь, — отрезал тот, что был моложе. Его дыхание пахло луком и вином. — Ты всё слышала, и теперь у нас проблема.       — Одноглазый только что был здесь, да? Насладился твоими прелестями? — Другой усмехнулся. — А его грязная потная шлюха будет болтать?       — Я никому не скажу!       — Слову шлюхи не верят, — рявкнул молодой и грубо ударил её по лицу, а затем, не дав отстраниться, схватил за подбородок. — Лучше перестраховаться, чтобы неповадно было.       — Ну, давай, — рассмеялся другой, расстёгивая штаны, — сделай то, за что тебе платят. Можешь представить, что это твой драконий принц. Только веди себя потише.       Вырваться у Лары не вышло, молодой гвардеец схватил её за волосы, дёрнув голову назад.       — Либо сделаешь, как говорят, красиво, — его голос прозвучал у неё над ухом, — либо мы сделаем тебе некрасиво. Понимаешь? Или отдадим солдатам… Как тебе, например, сотня, справишься?       Она кивнула. Ей не хотелось быть растерзанной кучей ублюдков, уж лучше было перетерпеть сейчас, пусть и быть униженной. Жгучие слёзы выступили у неё на глазах, когда она открыла рот, чувствуя на себе их взгляды, слыша их дыхание.       Закрыв глаза, Лара силилась отключиться, уйти в себя, но каждый грубый толчок и сдавленный смешок впивались в неё, словно раскаленные иглы. Ее дважды использовали, как вещь, о чём она благополучно забыла, потому что большую часть сознательной жизни провела под крылом Эймонда. Когда это закончилось, они отпустили её, и Лара рухнула на пол, давясь слюной и слезами, прежде чем её стошнило. Тот, что со шрамом, поправил одежду и пнул её в бедро ногой.       — Запомни, дрянь. Если хоть слово кому-то про ворота… — Он не договорил, просто плюнул ей в лицо и, презрительно ухмыльнувшись, вытер рот. — Сосёшь ты херово. Поэтому молись, чтобы мы не пришли снова.       Вышли они так же незаметно, как и появились, оставив дверь открытой. А Лара, лежащая на полу, не в силах пошевелиться, вся в грязи, рваной одежде и ссадинах, слушала смех и пение других куртизанок, развлекающих господ в гостиной. Никто не знал и не беспокоился о том, что только что произошло.       Прошло, возможно, час или два, прежде чем она нашла в себе силы подняться и запереть дверь на засов. Потом, шатаясь, подошла к столу, где стояла та самая миска с отваром календулы, в которой она смывала его кровь. Пришла её очередь.       Дрожащими пальцами окунув тряпицу в прохладную жидкость, Лара начала вытирать себя: сначала лицо, потом шею и грудь, особенно пострадавшую от ударов из-за нежности кожи. Она тёрла кожу с почти яростным усердием, пытаясь стереть память о случившемся, но отвар календулы мог смыть только грязь. Он не мог смыть ощущение чужих губ на её коже, вкус во рту и страх, который сидел глубоко внутри неё. Слёзы текли по щекам, но её руки не останавливались. Она тёрла и тёрла, пока кожа не покраснела и не заныла. Она была испачкана, и единственный человек, который мог бы за эту обиду сжечь дотла весь город, даже не знал, что его собственность уже тронули.       «Завтра ночью. Грязные ворота».       Эту информацию Лара должна была помнить, как собственное имя. И чем быстрее ей удастся связаться с Эймондом, тем скорее он предотвратит грядущий ужас.       Передав приглашение с новенькой служанкой, что ещё не разбиралась в том, кто кому кем приходится, и была искренне наивна, Лара вновь вернулась в комнату, отказавшись от ужина. Следующие несколько часов стали самым долгим и мучительным ожиданием в её жизни. Она не сомкнула глаз, сидя на краю кровати, вглядываясь в предрассветный мрак за окном, и каждый звук за дверью заставлял её вздрагивать и сжимать кусок ткани, в который она вцепилась.       Мысленно повторяя услышанное, боясь забыть или исказить:       «Завтра ночью. Грязные ворота. Скажут, что это люди Деймона».       Слова жгли изнутри, хотелось выдрать глаза и выплюнуть содержимое желудка, хотя тот был пуст. Она представляла, как отряд Стронга проскальзывает в город, как начинается резня, пожары охватывают Королевскую Гавань, и всё это падает на голову Эймонду. Он будет обвинен в неспособности защитить город, его позиции рухнут. Сквозь этот страх пробивалось другое, более личное чувство — гнев за вторжение в единственное место, где у неё была иллюзия безопасности и… значимости.       Она встала и снова подошла к тазу, начав мыться, с тем же яростным усердием, стирая с кожи призрачные следы их прикосновений. Тёрла кожу до красноты и до боли, но ощущение скверны не уходило. Оно въелось глубже, в самую душу.       Снаружи послышались тяжёлые шаги. Не суетливая походка служанки и не пьяная поступь клиента. Сердце Лары заколотилось, готовое выпрыгнуть из груди, страх и надежда слились в один комок в горле. Она метнулась к двери, замерла у нее, прижав ладонь к дереву.       Шаги прошли мимо.       Это был кто-то другой. Она осела на пол, беззвучно рыдая от нарастающей паники. «Завтра ночью». Время утекало сквозь пальцы.       Эймонд пришел только глубокой ночью, выглядя ещё более измождённым и напряжённым, чем в прошлый раз. Видимо, совещания в Красном замке вытянули все силы. Он коротко оглянул Лару, собираясь начать разговор, но смолчал, заметив странность в её глазах. В них был не привычный для него оттенок покорного ожидания, а дикий, животный страх и что-то ещё, что он не сразу смог опознать, — стыд.       — Что случилось? — без предисловий спросил он.       Из горла вырвался лишь сдавленный шёпот, и Лара, сжав кулаки, стукнула одним по пустующей стене. Смешка за этим не последовало. Эймонд сложил на стул плащ и медленно подошёл к ней, осторожно положил руку на дрожащее плечо, поглаживая его.       — Я спросил, что случилось, — повторил он, не прекращая ласки. — Кто-то был здесь? — Она сглотнула и кивнула, не в силах вымолвить и слово. — Кто?       — Я… я не знаю их имен, — прошептала Лара. — Двое стражников. Они были в коридоре, я вышла и услышала… — Она замолчала, боясь произнести это вслух, делая реальным и смертельно опасным.       — Что ты услышала, Лара? — снисходительно спросил Эймонд и, подняв руку к её лицу, погладил тыльной стороной ладони щёку.       Тогда она выпалила спутанные и полные ужаса слова, прижимаясь щекой к его руке:       — Они говорили о Грязных воротах! Что сегодня ночью там будут люди Деймона! Я ничего не хотела! Они меня услышали, они затащили меня сюда, они… они… — Но договорить не смогла, закрыла руками лицо и спрятала лицо на груди Эймонда, расплакавшись.       Он позволил ей это, переместив руку на голову, поглаживая мокрые пряди и впитывая информацию. Веки медленно сомкнулись, мозаика собиралась не так быстро, как хотелось: ход Лариса, использование борделя как укрытия, и ублюдки, желающие подавиться собственными членами… Какое было совпадение, что Эймонд отлично справлялся с ножом, мечом и любым оружием.       — Они тебя избили? — спросил он, попутно поцеловав Лару в висок. Она снова беспомощно замотала головой, не в силах выговорить мерзкую правду. — Скажи. Они тебя трахали?       — Да, — зажмурилась Лара, и ещё одна слеза скатилась по её щеке.       — Что ж, — разочарованно произнёс Эймонд, теснее обняв её, нетерпеливо поцеловал её в губы, скользя языком по её языку и кусаясь. Из ниоткуда взявшаяся ярость была такой осязаемой, что Таргариен был готов голыми руками сломать стражникам позвоночники. — Значит, они выбрали свою смерть, — добавил он.       И повернулся, чтобы уйти, но Лара инстинктивно рванулась за ним, хватая его за рукав.       — Они сказали, что убьют меня, если я расскажу! Они найдут меня!       Эймонд обернулся и передал свой плащ, аккуратно накинув на хрупкие женские плечи, туго укутал её, надел капюшон и отошёл в сторону, разглядывая девушку перед ним. Израненная бедная пташка почти вызвала у Эймонда покалывание в груди, чего он испугался не на шутку, начав собирать первые попавшиеся вещи в сумку, лишь бы переключиться, избавиться от этой пугающей мысли. Зелёных глаз, ужасных следов на бледном теле и…       — Они никого больше не найдут, — проговорил Эймонд, и его губы скривились в подобии улыбки. — После сегодняшней ночи от них не останется даже пепла, чтобы искать. А что до тебя… С сегодняшнего дня ты живешь в Красном замке. Идём. — Взяв Лару за руку, он повёл её через узкий коридор.       Но у Грязных ворот не оказалось людей Деймона. Эймонд назначил Кристона Коля регулирующим обстановку до его возвращения из Красного замка, пока он приготавливал покои для Лары. Заботился о ней, немного, — если ругань на любопытных служанок можно было таковой назвать. Ворота, как обычно, были закрыты. Ни попытки взлома, следов колдовства, гнилостных запахов. Даже клочка одежды не было!       — Выпотрошу каждого. Прознали, суки! — рявкнул Эймонд, раздражённо стянув повязку с глаза.       Как он сразу не догадался? Это была проверка на вшивость, и Эймонд Таргариен на неё повелся, как сосунок, ещё не научившийся отличать мамкину сиську от сестриной. Выблядки.       — Кристон, — обратился он к Лорду-командующему.       Кристон Коль мотнул головой.       — Прикажете усилить охрану, мой принц? Или мы просмотрим и другие ворота сейчас, пока есть время до рассвета?       — Нет, — отрезал Эймонд. — Мне нужно найти тех, кто ходил вчера в бордель.       Подробно описав уродов, он приказал доставить их в темницу. Заранее на языке жестов «лишения головы» показательно пояснив, что ни мать, ни сестра не должны об этом знать. И тем более никто из членов дряхлого Совета. А ежели Кристон Коль ослушался бы Эймонда, то он не побрезговал бы выпустить ему кишки.       Мирно уточнив детали, они разошлись.       — Как же я мог так размякнуть? Не надо было к ней заходить… Зачем я выбрал одну шлюху, когда их куча? Менял бы их, как братец и… А что, если бы я опоздал и они убили бы её? У хозяйки что, каша вместо мозгов, почему она их пустила? Безмозглая тварь, я же платил ей, — бормотал принц-регент, в гордом одиночестве прогуливаясь по тропинке. Морской ветер охлаждал его пыл, но не мог дотянуться до тронутого слабостью, горячего сердца. — Бедная, бедная…       Бедная Лара.

***

      — Долго ещё? — проскулил Эйгон, останавливаясь у ближайшего высокого дерева с длинными, треугольными листьями бурого цвета.       Он ненавидел таскаться по предгорьям, спотыкаться о камни: и так его пальцы были сбиты почти в мясо, покрасневшие и опухшие. Сандалии натирали, поэтому, сняв их, он остался босиком и скоро нацепил уйму заноз. Благо, Ренн заметила это и помогла промыть ему стопы и приложить к ним смоченные в воде листья неизвестного Эйгону растения.       — Может, день или два, не знаю, — призналась она, опустившись рядом с ним.       Ренн устала всё время быть настороже, как загнанный зверь, чувствуя себя предательницей дважды и желая переодеться в любые лохмотья, лишь бы снять с себя тяжеленные, массивные золотые доспехи. Они целовались ещё несколько раз, но не обсуждали это, приняв за само собой разумеющееся. Даже сейчас, облокотившись о ствол и смотря в рыхлую, влажную почву, Эйгон перебирал своими пальцами пальцы Ренн, подносил к губам и целовал.       Однако именно она первой услышала отдалённый гул и, сосредоточившись, отняла от Эйгона руку.       — Что? Я сделал что-то не так? — удивлённо спросил Эйгон, вынырнув из своих мыслей.       — Нет, — смущённо прошептала она. — Слышишь? Похоже на гром, но небо чистое.       Гул нарастал, превращаясь в оглушительный рёв, от которого содрогнулась земля под ногами. Деревья вокруг них вдруг закачались, посыпались листья и сучья, но ветра не было и в помине. Из-за холмов поднялось позолоченное существо из кошмаров и легенд — Солнечный Огонь. С чешуёй, пылающей на солнце, подобно расплавленному золоту, и огромным размахом крыльев. Дракон летел с такой скоростью, что воздух свистел на несколько лиг вперёд, а рёв был полон нетерпеливого, почти радостного узнавания.       — Назад! — Ренн инстинктивно закрыла собой Эйгона, вытаскивая меч, чтобы спасти его от этой летящей смерти, но он в ответ рассмеялся и выпрямился во весь рост, нежно отодвинув рыцаря в сторону.       Его измождённое лицо преобразилось, фиолетовые глаза вспыхнули огнём, какого Ренн не видела даже в ночь у костра. В них отражалась необъятная власть, и ей, на мгновение, стало страшно.       — Стой! Эйгон, прошу! — закричала она, но слова потонули в драконьем рёве.       Солнечный Огонь не стал снижаться для атаки, а словно огромный ястреб сложил крылья и камнем рухнул вниз, с оглушительным грохотом приземлившись в сотне ярдов от них. Земля содрогнулась, и Ренн едва удержалась на ногах. Он был ещё больше, чем она могла представить, каждый его зуб был размером с её меч. Вместо нового рёва древнее могущественное существо опустило свою голову и заскулило. Полный тоски и преданности, низкий, вибрирующий звук вырвался из груди дракона, и огромная пасть, способная испепелить целый отряд, выпустила облако тёплого дыма. Солнечный Огонь потянулся к Эйгону, словно гигантская, послушная собака.       — Мальчик мой, — дрожащим голосом прошептал Эйгон, вглядываясь в большие жёлтые глаза. В мире не было столько любви, сколько король чувствовал сейчас, видя своего дракона целым и невредимым. — Ты нашёл меня.       В ответ дракон издал урчащий звук, потираясь головой о его ладонь, насколько это было возможно, закрывая свои вертикальные зрачки, полные пламени. Ренн стояла, не в силах пошевелиться, наблюдая за этой сценой. Сломленный, униженный потомок Эйгона Таргариена вновь стал воплощением власти, гладя по голове порождение апокалипсиса. Пропасть между ними, которую она пыталась преодолеть, внезапно стала бездонной. Он был кровью дракона, а она… Предательницей.       Взгляд Солнечного Огня упал на неё, и урчание сменилось предупреждающим рыком. Почуяв возле своего единственного всадника непомерную угрозу его жизни, он отступать не собирался. Голова дёрнулась, и из пасти вырвался сноп искр, он сделал шаг, и его коготь размером с телегу врезался в землю рядом с Ренн.       — Нет! — рявкнул Эйгон, чем вызвал у дракона обиженное фырканье, и тот заскулил, но послушно вернулся к протянутой руке Таргариена. — Она своя. Не ешь… Пока что, — усмехнулся он уже спокойнее, проводя рукой по его шее. — Понимаешь? Своя. — Он обернулся к Ренн. — Сними доспехи. Слишком ярко для него, не нравится, — пояснил Таргариен и, дождавшись, когда Ренн разделась, добавил: — Теперь подходи, но не делай резких движений. Дыши ровно.       — Есть, сир, — не подумав, парализованная страхом, сказала Ренн.       Эйгон улыбнулся, не став заострять на этой оплошности внимания. Она нервничала: пальцы стали ватными, не слушались, ноги дрожали, по спине градом лился пот. Солнечный Огонь следил за каждым движением и фыркнул, стоило ей подойти ближе, горячий воздух обжёг её лицо.       — Дай ему обнюхать тебя, — тихо сказал Эйгон.       — Д-да, — ответила она и застыла, когда дракон вдохнул её запах.       Его ноздри были размером с кулак и, раздуваясь, становились больше вдвое или втрое. Ренн не могла считать, думать или пытаться понять, умрёт она сейчас или спустя минуту, когда, разозлившись, дракон откусит ей голову. Это длилось вечность. Наконец, Солнечный Огонь отстранился и, казалось, потерял к ней всякий интерес, вновь уткнулся мордой в Эйгона. Не понимая, что всё это время задерживала дыхание, Ренн пошатнулась.       — Не съел, а ты переживала, — просто сказал Таргариен, ухватив её талию, оставляя держаться на ногах. — Он тебя запомнил, можешь пожить ещё немного.       Отчего-то Эйгон продолжал шутить. Уже не беспокоила сухость во рту, боль в желудке или вселенская усталость от малого количества сна. Солнечный Огонь искрился перед ним, показывал язык, топал лапами и почти вилял хвостом. Соскучился малый. Эйгон тоже соскучился, очень. Он посмотрел на спину дракона, затем на дорогу, ведущую к Королевской Гавани.       — Ты хотела вернуть меня, Ренн? — Его губы тронула улыбка. — Что ж, у тебя есть король и его дракон. Пора возвращаться домой. — Протянув ей руку, Эйгон стал дожидаться ответа.       — Это честь для меня, — скованно ответила она и приняла его руку.       Волнения терзали её женское сердце, но признаваться в них равнялось тому, чтобы вычеркнуть её жизнь и честность, которой она лишила Эйгона.       Побег закончился. Ренн сделала свой выбор и была вписана в историю кровью, огнём и драконьей преданностью.       Взобраться на спину дракона оказалось сложнее, чем она думала: это напоминало восхождение на скользкую гору из живого металла. Чешуя Солнечного Огня была твёрдой и обжигающе тёплой на ощупь. Как только Эйгон мог трогать его без перчаток? Горячо. Ренн цеплялась за ремни давно не использовавшегося седла, вжимаясь в него всем телом, в то время как Эйгон устроился впереди неё с привычной небрежной ловкостью. Поза изменилась: выпрямилась спина, расправились плечи, он снова был в своей стихии.       — Держись крепче!       Нечто сказав дракону, Эйгон коротко поцеловал Ренн в щёку и следом получил поцелуй в свою. Солнечный Огонь взревел, оттолкнулся мощными лапами от земли, и мир ушёл из-под ног. Это оказался не плавный подъем, которым драконы взмывали в небеса, это был резкий, почти вертикальный бросок вверх. Ренн показалось, что её сейчас стошнит. Она вжалась в седло, чувствуя, как чудовищные мускулы работали под ней, земля уплывала вниз, превращаясь в лоскутное одеяло из лесов, гор, полей и извилистых рек. Воздух стал холодным, свистел в ушах, вырывая слёзы из глаз.       Такое пронзительное чувство и называлось в книгах свободой?       Внизу остался долг и предательство, а здесь, на спине живого воплощения мощи, всё обратилось в иное. Она смотрела на спину Эйгона, на его серебряные волосы, осанку, наполненную непоколебимой уверенностью, несмотря на хрупкость собственного тела.       Некоторое время они летели молча, пока Ренн не освоилась с головокружительной высотой, ритмичным взмахом крыльев и её решение не созрело окончательно… Если они умрут в ближайшие часы, он должен знать.       — Эйгон! — Он слегка повернул голову, дав понять, что слышит. Улыбнулся. — Я должна тебе сказать! — крикнула она. — Моё имя не Ренн!       Занятно. Эйгон обернулся сильнее, прищурившись от ветра и удивления.       — Это имя, которое я взяла себе, — продолжила она. — После смерти моих родителей из-за междоусобиц рыцарь, что приютил меня, спросил, как звать. Я не хотела говорить своё настоящее имя и выдумала это… Мне казалось, если назовусь другим, то девочка, которой было так страшно и больно, умрёт, а вместо неё родится сильная! — Ренн замолчала, переводя дух.       — И кто же умер? — с любопытством спросил Таргариен.       — Миренн, — неуверенно ответила она. Впервые за долгие годы воспоминания нахлынули на неё скопом, вновь погружая в ту ночь, наполненную криками, пылающим огнём, жестокими наёмниками, что вторглись в городок на Севере. Ей следовало попросить помощи, приюта у Старков, но та маленькая девочка была слишком испугана. — Миренн из дома… — она сглотнула, — из дома Тауэрс.       Не став объяснять свой герб, вспоминать, остались ли в живых ещё кто-то из её семьи — далёкой, едва ли не побочной ветвью старых владетелей Харренхолла, — что было выдумкой, она ждала. Обугленные и разодранные тела нельзя было спутать ни с чем. Миренн ждала его смеха или презрения, что она оказалась потомком какого-то забытого дома, всё это время притворявшаяся кем-то другим, но Эйгон молчал. Смотрел на неё своим пронзительным взглядом, а потом повернулся лицом к ветру.       — Миренн, — произнёс он. Да, новое имя ложилось на его язык мягче. — Благозвучно. Лучше тебе подходит. А что касается Ренн… — Он сделал паузу, нахмурив светлые брови. — Ренн была хорошим рыцарем. Я рад, что ты смогла прожить эти годы, — он повернулся к ней, и его щеки были раскрасневшимися, волосы прилипли к лицу, — но мне приятно знать, что под доспехами и выдуманным именем была настоящая ты.       Сейчас он принял её откровение. У них будет ещё много времени, чтобы Эйгон задал вопросы, узнал о её братьях, сёстрах, почтил бы память и постарался бы помочь, чем мог и как умел. Перехватив одну из её рук, которыми она держалась за седло, он обвил её вокруг своей талии, переплетая их пальцы.       — Спасибо за доверие, — улыбнулся он. — Миренн.       Глупая, наивная надежда согрела её изнутри, вопреки ледяному ветру. Кивнув, Миренн крепче прижалась к спине Эйгона, рассматривая пышные облака вокруг и размышляя. Он не оттолкнул, выслушал и смотрел так… Сладко. Значит, заслужил благодарность? Пальцы Миренн опустились, нашли застежку, и Эйгон резко выдохнул, заставив её замереть.       В теории всё казалось легким, но её опыт сводился к украдкой подслушанным похабным шуткам да смутным догадкам. Она была воином, а не умелой куртизанкой, поэтому попробовала действовать двумя руками, как точила меч: одна рука располагалась у основания, другая чуть выше. Получалось неуклюже, даже грубо. Мозолистые пальцы сжимались с неверным усилием, из-за чего движения были похожи на попытку выжать воду из белья, а не на ласку. Эйгон издал сдавленный хрип, его бёдра дёрнулись, и Солнечный Огонь взмахнул крылом, сбившись с ритма.       — Седьмое пекло! — сквозь стиснутые губы бросил он. — Ты что, собираешься оторвать его?       — Прости. Я не знаю, как… — ответила Миренн и тут же убрала одну руку. Её лицо горело от стыда.       Эйгон рассмеялся.       — Двигай плавнее у основания… да, вот тут. Большим пальцем… — Он прервался, пока её пальцы, всё ещё неуверенные, скользили по его коже. — Проведи по головке круговыми движениями.       Это казалось вульгарным и пленительным сном. Под свист ветра король на драконе давал ей указания, как удовлетворить его. Движения постепенно менялись, она училась чувствовать отклик — мышцы напрягались при одном прикосновении и расслаблялись при другом, дыхание становилось прерывистым, когда она находила верный ритм. Уверенные движения снизу вверх, большой палец, рисующий круги по горячей коже его головки, уже влажной от смазки. Эйгон перестал давать указания, откинув голову на её плечо, и из его горла вырвался первый, по-настоящему глубокий стон, который ветер тут же унёс прочь. Руки, державшие поводья, ослабли, и он кончил, больше не управляя драконом.       — И что это было? Попытка соблазнения? — с насмешкой спросил Эйгон, позволяя Миренн завязать его штаны.       — Надеюсь, удачная?       Сама наивность. Эйгону захотелось обмыться: неприятная липкость осталась на его бедрах. У Миренн не было полотенец, но она вытерла его, как смогла. И вообще… давненько ему не дрочили. Поддавшись эмоциям, Эйгон развернулся к ней, насколько позволяло седло, и крепко поцеловал Миренн в губы.       — Весьма, — выдохнул он.

***

      В саду Красного замка, опёршись о парапет беседки, стояла Хелейна, смотря, как её дети, Джейхейрис и Джейхейра, гонялись за светлячками на залитой закатным светом лужайке под присмотром нянек. Их смех долетал до королевы, словно сквозь толщу воды. Она была задумчива, нервно перебирая высохшие лепестки розы, которую принесла ей дочка. Хелейна не заметила, как стёрла лепестки в крошку. Мысли путались: Эйгон, дракон, пустая половина кровати, шепотки при дворе, взгляд матери, полный жалости и упрёка одновременно.       — Ваша милость, — вдруг раздался голос, и Хелейна обернулась.       В арочном проёме беседки стояла незнакомая женщина. Невысокого роста, фигура её была скрыта добротным платьем из тёмно-зелёного бархата, волосы цвета воронова крыла были заплетены в тугую, сложную косу, спускающуюся по плечу и доходящую до бедра. Её лицо нельзя было назвать красивым в придворном понимании. Она явно не была леди, но в этом взгляде голубых глаз Хелейна на мгновение забыла, что нужно что-то сказать.       — Я мейстер Элинор, — представилась женщина, сделав почтительный книксен. — Мейстер Орвиль прислал меня. Вы просили о новых травах для сна.       «Травы для сна»… Точно! Как она забыла об этом? Слабая попытка заглушить голоса в голове и образ золотого дракона в ночном небе.       Элинор вошла в беседку, поставила на каменный стол небольшую плетёную корзинку, из которой пахло сушёной лавандой, шалфеем и чем-то горьковатым, неизвестным Хелейне.       — Мейстер заверяет, что этот сбор поможет успокоить дух, — сказала она, смотря на Хелейну, на синяки под её глазами, напряжённые уголки губ. — Но никакие травы не помогут, если причина бессонницы не в теле, а в душе.       Королева оторопела от такой прямоты. По большей части придворные либо льстили, боялись её или говорили намёками, а эта женщина говорила так, будто знала только правду и лгать ради общего блага желания не имела.       — Вы очень смелы, леди, — с легкой обидой ответила Хелейна.       — Нет, Ваша милость, — смягчила тон Элинор. — Я практична. Лечить симптомы, игнорируя болезнь, — пустая трата времени, а у королевы Семи Королевств нервов на всех не хватит. — Подойдя ближе, она вдруг спросила: — Вам снится одно и то же?       От нее пахло чистой кожей, хвойным мылом и смесью сушёных трав. Это был простой, честный запах. После исчезновения Эйгона Хелейна никому не говорила о своих снах: ни матери, ни старому мейстеру. С чего бы этой женщине спрашивать об этом?       — Почему вы так решили? — попыталась вернуть дистанцию королева.       — У тех, кого преследуют одни и те же тени, взгляд становится особенным. Разве вы пили тот отвар, что каждый вечер забирали у великого мейстера? Он возвращал полные баночки.       — Знаю, — призналась Хелейна, пойманная спокойным, безоценочным вниманием.       Да, она не пила отвары, потому как от бессонницы они не помогали, хотя мейстер Орвиль наказывал именно такое применение. В первый раз не сработало, во второй — тоже, так зачем нужно было продолжать пить? Бессмысленно. Вот и Хелейна оставила это до лучших времён.       — Это всё сны о драконах. Иногда они падают с неба, горят заживо, а иногда они смотрят на меня человеческими глазами и плачут.       Вместо шёпота: «Ваша милость, вам надо отдохнуть» Элинор протянула ей чашку горячего чаю с сахарной пастилой.       — Плачущие драконы — это, должно быть, очень тяжело. Особенно, если один из них — ваш муж, — предположила она.       Ложь. Не случалось в мире подобных совпадений. Хелейна почувствовала, как сердце болезненно забилось в груди, ударяясь о рёбра. Золотой закат застилал собою силуэт Элинор, превращая её в светящуюся нимфу, лепечущую губами то, что Хелейна не желала знать и, тем более, слышать. Сделав несколько полных глотков, она не заметила ни движения, ни звука шагов, когда Элинор аккуратно убрала из рук королевы чашку, ставя ту на стол, разливая пару капель.       — Всё будет в порядке, — тихо сказала Элинор. — С ним его дракон, а с вами ваши дети, — её пальцы слегка сжали пальцы Хелейны, — и ваш долг — быть сильной для них и самой себя.       Самой себя… Наконец с ней говорили как с женщиной! Никто не бросал испуганных взглядов, не обходил стороной, считая обезумевшей пророчицей и несчастной женой. Женой короля Эйгона Второго, а не королевой Хелейной. Ей не хотелось быть по-детски беспомощной, ей хотелось быть необъятно сильной, но управлять государством? В седьмое пекло! Пусть это будет ношей Эймонда или Эйгона, а не Хелейны. Ей с лихвой хватило бы, получись у неё заняться картинами, писать маслом, воспитывать детей и спокойно жить где-то в глубинке, гуляя по лесу и собирая ягоды, а может, летать на Пламенной Мечте.       Элинор позволила себе едва заметную улыбку, обратив взор на расслабленное лицо Хелейны.       — Посмотрите, Ваша милость, — произнесла мейстер.       Взгляды обеих устремились на лужайку. Джейхейрис поймал светлячка и осторожно, с восторгом разжимал ладонь, чтобы посмотреть на него. Щемящее чувство любви наполнило грудь Хелейны, пока она смотрела на его счастливое лицо и на надувшую губки Джейхейру, чьи руки были пусты. Что могло быть прекраснее этих фиолетовых глаз? Ничего.       Сумерки окончательно сменились ночью, Хелейна оставила детей с нянями, дав себе разрешение ненадолго отстраниться от материнских обязанностей и пойти вместе с Элинор к морю.       — Прошу. — Мейстер пропустила королеву вперёд, позволяя первой намочить ноги.       Они остановились у самой кромки, где волны теряли последнюю силу, растекаясь с тихим шипением по мокрому песку. Вдыхая полной грудью, Хелейна закрыла глаза. Ей всегда нравилась пена, что оставалась после волн.       — Когда я была маленькой, — тихо начала Таргариен, — думала, что за горизонтом живут русалки и что, если очень сильно захотеть, одна из них всплывёт и подарит мне жемчужину, в которой застыл солнечный свет.       — Прекрасная мысль, — заинтересовавшись, откликнулась Элинор. — А что бы вы попросили у русалки сейчас?       — Наверное, внутренней тишины, — предположила она, в задумчивости нахмурив брови и открыв глаза, смотря в сторону безмолвного моря. — Чтобы перестали звучать голоса в голове. И мать сняла с моей шеи петлю, что с исчезновением Эйгона стала только туже… Ей всегда нравилось всё контролировать, но сейчас стало гораздо хуже. Меня одну даже не выпускают ночами из покоев, приходится врать…       На мгновение Хелейна замолчала, делая первые шаги в воду и наслаждаясь прохладой, что окутывала щиколотки.       — Они все чего-то хотят! Королева должна быть хитрой, сестра — верной, мать — спокойной. Кто-то спросил, чего хочу я?.. А я просто хочу, чтобы кошмары прекратились и драконы перестали умирать!       Элинор молча слушала, а потом подняла с песка что-то маленькое и тёмное. Это оказалась невзрачная, шероховатая раковина, но когда Элинор перевернула её, лунный свет выхватил изнутри перламутровый отблеск.       — Ваша русалка, кажется, опоздала с подарком, — раскрасневшись, сказала Элинор, протягивая раковину Хелейне.       С недоверием королева взяла раковину и приложила ту к уху, вслушиваясь в незнакомую морскую песню. Так далеко и пленительно… Мысль о путешествиях закралась в сознание Хелейны проворной мышкой, вдруг ветер с моря усилился, взметнул прядь серебристых волос и заставил её сделать ещё несколько шагов. Она оказалась в море по пояс, но не чувствовала и толики холода, всё ещё держа раковину у лица.       — Идёмте со мной, Элинор! Давайте искупаемся, — неожиданно для себя предложила Хелейна.       Мейстер склонила голову в немом согласии.       — Не хотите думать? — раздевшись, спросила она, неловко поглядывая на розовеющие щёки королевы. Как они к этому пришли?       — Разговаривать, — поправила Элинор Хелейна. — Устала, и хочется плавать. Никогда здесь не плавала, а вы?       — И я, — смутившись, призналась мейстер, первой нырнув в воду с головой.