Глава 2. Сирена

Такси остановилось на соседней от клуба улице. Лада расплатилась, поправила воротник плаща и достала из сумки чёрную маску. Ткань мягко легла на лицо, скрыв его в полумраке — простая маска, похожая на медицинскую, но именно она помогает скрывать свой облик от посторонних глаз. Она проверила отражение в экране телефона: волосы завязаны в хвост, взгляд — ровный, прохладный. До задней двери клуба пришлось идти пешком. Асфальт блестел под редкими фонарями, запах ночного города смешивался с дождём и бензином. Лада приложила магнитный ключ, замок мягко щёлкнул, и тяжёлая дверь поддалась. Внутри её встретил знакомый охранник — массивная фигура в чёрном костюме, лицо, будто вырезанное из камня. Он коротко кивнул, не задавая вопросов. Рядом стоял Сота. Ему было двадцать пять, ростом около ста восьмидесяти, худощавый, с телом, больше натренированным на ловкость, чем на грубую силу. Подтянутые мышцы угадывались под строгой чёрной рубашкой, движения были выверены и точны, как у хищника, готового к прыжку. При улыбке он вдруг становился почти мальчишкой —черты лица смягчались, и казалось, что перед тобой добродушный соседский парень. Но стоило взгляду сузиться, и в нём появлялась опасная острота, холодная и расчётливая. Сейчас же он стоял собранный и спокойный, словно тень, всегда готовая прикрыть свою госпожу со спины. В его внимательном взгляде читалась мягкость и преданность. — Добро пожаловать, госпожа, — произнёс он ровным тоном, чуть склонив голову. Лада позволила себе едва заметную улыбку под маской и кивнула в ответ. Она знала: при других он всегда будет называть её только госпожа. Но наедине — госпожа Ла. Это было жестом доверия. «Ла» — часть её имени, ведь японцам трудно было произносить «Лада» полностью. А в его устах это звучало так, будто он звал её по-настоящему, по имени. Как и она его — просто Сота. Они двинулись внутрь, по коридору, где воздух был плотнее и тяжелее, наполненный запахами табака и алкоголя. С каждой ступенью вниз привычная жизнь Лады оставалась позади — и начиналась жизнь Сирены. Клуб «Обсидиан» дышал дымом и роскошью. Воздух был густой, сладковато-горький — смесь сигарного дыма, кальянных ароматов, сигарет и дорогих духов. Под потолком лениво кружили облака дыма, подсвеченные мягким светом люстр, и казалось, что весь зал укутан в туман, сквозь который мир выглядит чуть медленнее, чуть соблазнительнее. Столы из тёмного дерева, низкие диваны с бархатной обивкой, мягкие ковры, на которых каблуки ступали беззвучно. На сцене — квартет музыкантов, медные трубы и клавиши звучали вполголоса, не перекрывая гул разговоров состоятельных людей. Бокалы с коньяком и виски блестели в руках, сигары дымились, словно атрибуты власти. Здесь всё было обставлено так, будто это закрытый клуб эстетов: иностранные официантки в изящной униформе двигались по залу, склонившись подносили бутылки с алкоголем и хрустальные бокалы. Иногда мелькали официанты-иностранцы, их набирали меньше, но для создания правильного ощущения экзотики. И за всей этой респектабельностью слишком легко угадывалась иная суть. В боковых коридорах, где свет становился более приглушённым, слышался иной смех — более нервный, более интимный. Там ждали уединённые комнаты, где можно было позволить себе «что-то покрепче», чем виски или сигара. И где девушки-иностранки становились товаром, заказываемым на ночь, словно бутылка редкого коньяка. На сцене же царило искусство. Там, где позже выйдет Сирена, всё подчинялось красоте и звуку. В эти минуты публика замирала, забывая о себе и о мире, позволяя чувствам взять верх. Но стоило шагнуть в сторону, за тяжёлые шторы боковых комнат — и искусство обращалось в торг, а души продавались так же легко, как тело. «Обсидиан» был словно зеркало: с одной стороны — блеск, элегантность, обещание утончённых удовольствий; с другой — грязь, скрытая под бархатным ковром. Именно этот контраст и делал его магнитом для самых богатых и самых жадных людей города. Сота двигался впереди, Лада шла за ним. Они не касались парадных залов — путь артистов и персонала лежал по узким коридорам, скрытым за служебными дверьми. Там пахло иначе: смесь табака и спирта сменялась сыростью бетонных стен, едва уловимым ароматом косметики и пудры. Слабый свет ламп тянулся длинными полосами по линолеуму, тени вытягивались вдоль стен, словно наблюдали за каждым их шагом. Здесь не было роскоши — лишь гулкие шаги редких официантов с подносами и хриплый смех девушек, уже готовящихся к своим «сменам». Сота шёл уверенно, проверяя взглядом каждый поворот. В нём чувствовалась привычка к опасности: он замечал открытые двери, быстрые движения, задерживал взгляд на тех, кто мог бы обернуться. Лада же молчала, позволяя ему идти первым — он был её щитом в этом коридоре чужих жизней. Вскоре они остановились у неприметной двери без таблички. Только узкая полоска зеркала и простая латунная ручка. За этой дверью скрывалось её пространство — маленький остров, где Лада становилась Сиреной. — Госпожа, — тихо сказал Сота, открывая дверь и отступая в сторону. Лада кивнула и вошла внутрь, ощущая, как шум клуба остался за толстой стеной. Здесь начиналась её подготовка. Комната была небольшой, но в ней чувствовалась своя власть. Гримёрка Сирены не походила на стандартные уборные для артисток: здесь всё было продумано под неё. Небольшой диван у стены, стол с зеркалом и лампами по краям, отдельное зеркало в пол и стойка с вешалками, где висели платья — от скромных чёрных до сияющих, как ночное небо. В углу стояла маленькая тумба, на которой всегда находилась бутылка хорошего виски и пара чистых бокалов. На подоконнике — пепельница и зажигалка, будто постоянные спутники её ритуалов. На стенах — ни фотографий, ни афиш, только мягкий свет и закрытость. Это было не рабочее место, а убежище. Здесь она могла снять маску, вдохнуть глубже, позволить себе быть собой. Сота, войдя следом, привычно проверил комнату взглядом: щёлкнул замком в двери, окинул взглядом углы. Его движения были отточены — он всегда следил, чтобы никто не сунулся туда, где должна была оставаться только Сирена. — Всё как всегда, госпожа Ла, — коротко сказал он, но в тоне прозвучала привычная забота. Лада сняла маску, бросила её на стол. Первым дело она подошла к тумбе. Холодное стекло бутылки приятно легло в руку, янтарная жидкость скользнула в бокал. Она сделала короткий глоток — горьковато-жгучий вкус обжёг язык и горло, оставив внутри медленное тепло. Только тогда дыхание стало ровнее. Тишина гримёрки была иной, чем в офисе: не деловой, а личной. Здесь она могла позволить себе сбросить маску Сориной и превратиться в Сирену. На вешалке висел её сценический наряд — тёмное платье с глубоким вырезом на спине. Слишком откровенное, чтобы быть просто красивым, слишком изящное, чтобы скатиться в вульгарность. Лада села за столик с зеркалом, обрамлённым лампами. Взгляд на собственное отражение — ещё её, но уже не совсем. Сначала — линзы. Зелёно-карие глаза, в которых днём скопилось столько усталости, сменились холодным сиянием ярко-синих. Теперь они напоминали море в ненастную погоду: глубокое, притягательное и чуть опасное. Сирена начинала смотреть на неё из отражения — морское существо, рождённое из глубин, готовое петь так, чтобы утопить слушателей в собственных чувствах. Она аккуратно убрала пряди под сетку, пригладила волосы, закрепила заколками, создавая основу для парика. Затем взялась за макияж: уверенные мазки кисти, игра света и тени. Скулы стали острее, взгляд — более тёмным, губы — яркими. Лицо чужое, но удивительно знакомое. — Сота, — позвала она негромко. Он сразу подошёл, в руках уже был рулон пластыря телесного цвета. Лада медленно приподняла рубашку, обнажая спину. Под светом ламп кожа казалась хрупкой, и там, где начинались линии татуировки, Сота замер на миг — словно проверяя, всё ли в порядке. Потом аккуратно приложил первую полоску пластыря. Его пальцы скользнули по её коже едва ощутимо, будто он боялся причинить боль, хотя делал это уже сотни раз. — Как девочки? — спросила Лада, глядя на него в зеркало. — По-разному, — тихо ответил он, разматывая новую полосу. — Кого-то менеджер гоняет до изнеможения, кого-то, наоборот, жалеет. Хуже всего новеньким: пугаются, иногда плачут. Старшие учат их держаться. Но новеньких пока не допускают до клиентов, они работают только в зале. Он аккуратно разгладил пластырь, его пальцы мягко скользнули по линии позвоночника, задержались у лопатки, прижимая края. — А управляющий? — уточнила Лада, чуть скосив взгляд. Сота фыркнул почти незаметно. — Мори как всегда: ушлый и скользкий. Девочек не трогает напрямую — боится, что будет скандал. Но из-за клиентов… заставляет прогибаться. Недавно одна из польских девчонок жаловалась, что он «случайно» продал её на ночь, хотя та сказала, что не готова. Пришлось идти. — Он замолчал и приклеил следующую полоску. Лада нахмурилась. — Ясно. Значит, опять надо с ним поговорить. Сота на секунду поднял взгляд, его глаза встретились с её отражением в зеркале. Там было понимание. И ещё — осторожное тепло. — Но не переживайте, госпожа Ла, — сказал он тихо. — Они держатся. А когда вы поёте… они тоже слушают. И становятся чуть живее, чем обычно. Она улыбнулась уголком губ, и в зеркале Сирена впервые стала похожа на Ладу — живую, тёплую. Сота приклеил последнюю полоску пластыря, его пальцы задержались на мгновение у края татуировки — словно проверяя, надёжно ли скрыта её тайна. — Все готово, — произнёс он. — Спасибо, — кивнула Лада и позволила рубашке снова скользнуть вниз. — А теперь можешь выйти? Я переоденусь. Сота слегка склонил голову и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Лада поднялась. Ткань платья, висевшего на вешалке, переливалась в мягком свете ламп. Она сняла рубашку, позволила холодку пройти по коже, и медленно надела платье. Оно было черного цвета, с открытой спиной, где теперь надёжно пластырь скрывал татуировку, и длинным разрезом по бедру. Лиф мягко обнимал её фигуру, подчёркивая линию талии и груди. Теперь — парик. Длинные ярко-красные вьющиеся волосы упали ей на плечи и спину, огненные пряди вспыхнули в зеркале. Контраст с синими глазами был ошеломляющим: она больше не была Ладой. Перед зеркалом стояла Сирена. На руки легли длинные чёрные перчатки до локтя — они скрыли татуировку на левом предплечье, превращая образ в законченный. Она скользнула взглядом по отражению. Теперь в ней невозможно было увидеть офисную женщину. Это было создание из сна — опасное, манящее, с красными волосами и глазами цвета моря. — Сота, — позвала она. Он вошёл, и в его взгляде мелькнуло то, что редко выдавалось наружу: восхищение. Но он сразу снова стал сдержанным. — Вы великолепны, госпожа Ла, — улыбнулся он. Лада взяла бокал, сделала последний маленький глоток виски и отставила его. — Ну что, пора развлекать наших толстосумов. Сота вышел вперёд, и они вместе направились по служебным коридорам — туда, где уже гудела сцена, и публика ждала своего чуда. В зале клуб кипел своим обычным вечерним дыханием: гул голосов, звон бокалов, струящиеся клубы дыма под светом люстр. Музыка текла мягким фоном, скрывая в себе ленивую тоску саксофона. И именно в этот момент в дверях появился он. Хозяина клуба не называли по имени — только Господин. Его фигура сразу вызывала тишину вокруг: люди оборачивались, но быстро отводили взгляд, словно боялись задержаться слишком долго. Обычно он приходил по воскресеньям, по вечерам, когда бизнес подводил итоги недели. Но сегодня была среда. Это было неожиданно, и оттого тревожно. Первым к нему подоспел управляющий — Такаси Мори. Невысокий, чуть сутулый, в идеально выглаженном костюме, который почему-то сидел на нём так, будто был одолжен. Лицо — широкое, с вечно влажным блеском на губах и слишком живыми глазами, скользкими, как у ящерицы. Он умел улыбаться одновременно угодливо и подло, и эта улыбка редко исчезала с его лица. — Господин, — произнёс он, склонившись почти до земли. В голосе — маслянистое подобострастие, в глазах — нервный блеск. Сегодня он явно растерян: появление этого человека не по расписанию выбивало его из колеи. Господин едва кивнул, проходя к лестнице, которая вела на балконы. Шаги его были неспешны, но в каждом чувствовалось — он не тот человек, которого можно задержать или остановить. Мори, склонившись почти пополам, провожал Господина по узкому коридору, ведущему к личному балкону. Его спина была влажной от напряжения, голос срывался в услужливый шёпот: он перечислял количество новых гостей, даже хвалился редким сортом виски, который только сегодня прибыл. Господин слушал молча, его шаги звучали в тишине, как отмеренные удары маятника. Его личный балкон был словно театральная ложа — полутемный, с глубокими креслами и низким столиком, откуда весь зал лежал перед глазами, как сцена. Господин остановился, облокотился на перила, и только одно слово сорвалось с его губ: — Вон. Мори побледнел ещё больше и мгновенно исчез, словно растворился в дыму зала. Свет начал меняться. Лампы приглушили свой блеск, заливая публику мягким полумраком. Сцена же, напротив, ожила: золотистые прожекторы скользнули по занавесу, поднявшемуся почти беззвучно. Дым-машины выпустили прозрачные клубы, и пространство наполнилось иллюзией тумана. И вот она. Сирена вышла — в черном бархатном платье, которое обнимало её фигуру, с огненно-красными волосами, падающих на плечи, с глазами цвета моря, немыслимо синими, будто подсвеченными изнутри. Она стояла у рояля, положив ладонь на его лакированную крышку, и зал в одно мгновение замер. Музыканты начали играть. Первые аккорды легли мягко, как дыхание. Сирена закрыла глаза, и её голос прорезал туман. Он не был громким — но в нём была такая сила, что воздух в зале сжался, подчинившись ему. В её пении было что-то первобытное, зов, пробуждающий давно спрятанные чувства. Кто-то в зале осушил бокал одним глотком, словно пытаясь заглушить дрожь. Кто-то закрыл лицо руками, и слёзы блеснули в пальцах. Другие сидели неподвижно, с широко раскрытыми глазами, как дети, впервые услышавшие занимательную сказку. Во время выступления Сирены никто не говорил о делах, не договаривался о сделках, не переговаривался о женщинах. Здесь, в эти минуты, весь зал принадлежал её голосу. Она стала наркотиком, за которым приходили снова и снова. На балконе Господин сидел неподвижно. Его лицо оставалось холодным, непроницаемым, будто высеченным из камня. Но глаза — глаза не могли солгать. В них мелькнул интерес. Сначала лёгкий, почти незаметный, затем более пристальный. Он слушал её — не просто как певицу, а как загадку, которую нельзя сразу разгадать. Сирена спела одну песню, затем другую. Музыка поднималась и падала, как волны: то нежная, как шёпот прибоя, то стремительная, как шторм. В её голосе звучало что-то большее, чем просто музыка, — в нём было обещание, угроза и утешение одновременно. Она держала зал в плену: никто не смел поднять голос, никто не смел даже слишком шумно вдохнуть. Последние аккорды разлились в воздухе, как вино по бокалу. Сирена замерла в луче прожектора, чуть склонила голову и — без улыбки, без поклона — ушла со сцены, оставив публику с их собственным опустошением и жаждой. Господин на балконе сделал лёгкий знак рукой. Мори подбежал мгновенно, кланяясь, словно пол перед ним стал горячим. — Кто это? — короткий вопрос прозвучал так же тяжело, как удар молота. — Господин, это… это наша жемчужина, — заискивающе пролепетал Мори, сцепив руки перед собой. — Сирена. Господа приходят снова и снова, лишь чтобы услышать её голос. Никогда ещё публика не была так предана… Господин хмыкнул. В этом звуке не было одобрения, лишь холодное размышление. — Хочу видеть её у себя. Мори побледнел. Его глаза заметались, губы дрогнули, но он собрался и произнёс дрожащим голосом: — Господин… Сирена выступает здесь только на жёстких условиях. Она не обслуживает клиентов. Лишь сцена. Только сцена. На мгновение воцарилась тишина, и даже шум зала показался тише. Господин медленно повернул голову, посмотрел на управляющего — и в этом взгляде было столько льда, что Мори вжал подбородок в грудь. — Непокорная? — холодно уточнил он. — Простите… но её условие окупается, — поспешно добавил Мори. — Клуб действительно стал приносить больше прибыли. Сирена — лицо, голос, легенда… Мужчины возвращаются ради неё, готовы платить больше, лишь бы оказаться поближе к сцене во время её выступлений. Господин долго молчал. Тишина будто вся заледенела. Потом он медленно откинулся в кресле, не сводя глаз со сцены. — Хм. Пусть будет так. Мори выдохнул, но воздух застрял у него в горле — он понимал: одна неверная фраза, и его карьера могла оборваться вместе с жизнью. — Когда она поёт? — спросил Господин. Голос его был ровный, но в этом спокойствии пряталось больше угрозы, чем в крике. — Я не видел её по воскресеньям. — Только три раза в неделю, Господин, — поспешно отозвался Мори, торопливо сглатывая. — Среда, пятница и суббота. — Значит, я вернусь в пятницу, — произнёс Господин тихо, почти задумчиво, и от этого Мори похолодел сильнее. — Ты скрывал от меня такое сокровище. Как давно она здесь? — Д-девять месяцев, Господин, — пролепетал управляющий. Лицо его стало меловым, а пальцы дрожали, будто он уже подписал себе приговор. Господин провёл пальцами по подбородку, погружённый в свои мысли. На мгновение в глазах мелькнула очередная искра интереса — и тут же погасла, оставив привычный ледяной взгляд. — Свободен, — сказал он негромко, но так, что у Мори задрожали колени. Управляющий ещё раз склонился в низком поклоне, а в груди его уже копошился страх: он понимал — с этого вечера Сирена оказалась в поле зрения того, к кому лучше не попадаться лишний раз на глаза.

***

Когда Сирена покидала сцену под аплодисменты, она не оглянулась. Музыка и голоса остались за спиной, а за кулисами её уже ждал Сота. Он стоял неподвижно, но глаза его скользнули по коридору: проверка, что всё чисто, что ни один случайный взгляд не проследит за ними. — Пойдём, госпожа, — тихо сказал он и шагнул первым. Они двинулись знакомым маршрутом: узкие тёмные коридоры, пахнущие косметикой и пудрой, смех девушек за приоткрытыми дверьми, торопливые шаги официантов. Сота шёл чуть впереди, иногда бросая короткие взгляды через плечо. Он всегда умел быть незаметным щитом. Гримёрка встретила их тишиной. Лада — снова Лада, хоть ещё с красными волосами Сирены — сбросила взгляд на тумбу, где всегда стояла бутылка. Она плеснула янтарный виски в бокал и одним движением осушила бокал. Жгучее тепло разлилось по горлу, сбивая остаточное напряжение. — Будешь? — она протянула Соте бокал. — Нет, конечно, — ответил он, привычно вежливо. — Как всегда, — усмехнулась она и допила сама. Они ждали. Минуты тянулись, и только ровное дыхание Соты наполняло комнату вместе с мягким гулом музыки, доносившейся сквозь стены. В дверь тихо постучали. Сота открыл, впустил официанта с кальяном. Тот поставил всё на стол и, чуть поклонившись, ушёл. Лада заперла дверь. — Боже, наконец-то! — С облегчением выдохнула она. Парик сразу же полетел на стол, заколки и сетка для волос исчезли с головы. Она провела пальцами по вискам, освобождая голову от тяжести образа. Перед зеркалом снова сидела Лада — женщина, которую никто из зрителей не видел и не знал. Кальян уже дымился, воздух наполнился густым ароматом табака с пряной сладостью. Лада развалилась на диване, вытянув ноги и удобно устроившись среди мягких подушек. Она затянулась глубоко, позволив дыму пройтись по лёгким, и медленно выпустила его вверх. — Ах, вот оно, счастье, — протянула она лениво, щурясь сквозь сизое облако. — Всё остальное — фигня. Бумаги, переговоры, люди с важными лицами… А вот так устроить себе перекур после шоу — прекрасно. Сота усмехнулся уголком губ. Он сидел в кресле напротив. Уже не такой напряжённый, как обычно, он позволил себе слегка откинуться назад, будто тоже поймал редкий миг передышки. Его глаза оставались внимательными, но в позе чувствовалось спокойствие, которое он мог позволить себе только рядом с ней наедине. — Вам бы в философы, госпожа Ла. С таким кредо вы бы собрали толпу учеников. — Ага, и все умерли бы от дыма, — фыркнула она, вытягивая ноги и снова затягиваясь. — Но, знаешь, я бы всё равно была лучшим наставником, чем половина этих напыщенных идиотов с дипломами. — В этом я даже не сомневаюсь, — сказал он серьёзно, но в глазах мелькнуло тепло. Лада выпустила ещё одно облако дыма, посмотрела на него и хмыкнула: — Смотри-ка, — хмыкнула она. — Ты даже научился сидеть так, будто у тебя есть позвоночник, а не только палка, проглоченная вместе с правилами. Сота усмехнулся, покачал головой. — Госпожа Ла, вы находите удовольствие в том, чтобы меня дразнить? — Ещё какое, — выпустила она облако дыма и лениво улыбнулась. — Ты слишком правильный. Иногда мне нужно хотя бы слегка расшевелить тебя. Он пожал плечами, но в его взгляде мелькнуло что-то тёплое. — Ладно, оставлю тебя в покое, — сказала она мягче и сделала новую затяжку. — Лучше скажи, как мама? Всё ли в порядке в больнице? Сота поднял глаза, и на его лице появилось то выражение, которое она видела редко — настоящее облегчение. — Да. Сейчас всё гораздо лучше. Лечение продвигается. А недавно ещё и выплаты повысили. Теперь мне легче справляться с расходами. Лада спрятала улыбку в дыме, скрывая, что именно она направляла часть своего гонорара через знакомую из бухгалтерии в выплаты Соты. Для него это оставалось тайной. — Замечательно, — произнесла она с неподдельной теплотой. — Я рада. Сота кивнул, не подозревая ничего. В его глазах сверкнула тихая благодарность и радость, и Лада, глядя на него, вдруг ощутила странное спокойствие. Здесь, в клубе, полном масок и лжи, это чувство было редкостью. Лада выпустила очередное облако дыма и поднялась с дивана. Кальян мерно тлел, пуская тонкие струйки, как будто тоже ждал её решения. Она потянулась, зевнула и, весело прищурившись, протянула мундштук Соте. — Та-а-ак теперь твоя очередь, пока я смываю всю эту штукатурку и переодеваюсь, — протянула она с ленивой интонацией. Лада отдала мундштук Соте. Он, не споря, привычно поменял одноразовую насадку и глубоко затянулся, выпуская в потолок мягкое облако дыма. Этот ритуал повторялся после каждого её выступления: она делилась с ним, он подхватывал, пока она уходила смывать с себя чужое лицо. Лада, прихватив полотенце и косметичку, скрылась за дверью ванной. Там — тёплая вода, зеркало без софитов и бесконечных слоёв макияжа. Она сняла линзы, и её собственные зелёно-карие глаза снова смотрели на неё. Смывая грим, она словно стирала с себя маску Сирены: губы теряли сценическую яркость, кожа дышала, волосы расправлялись. На плечи легла домашняя простота, такая редкая в её двойной жизни. Когда она вышла обратно, волосы ещё влажные, лицо свежее и уставшее, Сота поднял взгляд от кальяна. Его глаза смягчились. — Мне больше нравится этот вид, — сказал он спокойно. — Настоящий, а не обёртка Сирены. Лада усмехнулась, опускаясь обратно на диван, и забрала у него трубку. — Но в образе Сирены я же произвожу впечатление? — О-о-о, несомненно, — хмыкнул он. — Видели бы вы эти лица в зале. Разве что слюни не пускают. Она рассмеялась, выпуская клуб дыма, Сота тоже улыбнулся — по-мальчишески, искренне, тепло. На мгновение клубная гримёрка перестала быть частью чужого грязного бизнеса и превратилась в маленькое убежище, где двое могли просто сидеть и смеяться. — Слушай, снимешь пластырь а? — Лада по-детски скривилась. — Чешется, уже невозможно. Сота кивнул и тут же поднялся с кресла. Лада развернулась и приподняла футболку на спине. Его руки двигались спокойно, уверенно — в этом было столько же заботы, сколько и осторожности. Он прикоснулся к краю пластыря, и Лада почувствовала лёгкое тянущее тепло — кожа за вечер успела устать от клейкой плёнки. Он снимал медленно, сантиметр за сантиметром, словно освобождал её от какой-то другой, невидимой маски. Каждый отлипший кусочек звучал тихим щелчком, который будто резонировал с тишиной комнаты. И вот под слоями пластыря открывалось то, что было спрятано весь вечер. На её спине распускался алый ликорис — цветок смерти и перерождения, цветок осени, чьи лепестки были вытянуты, как языки пламени. В его изгибах таилось что-то трагичное и прекрасное одновременно: память и предостережение. Сквозь тонкие линии стеблей и лепестков выглядывало другое изображение — морда кицунэ, лисы, хитрой и мистической, словно наблюдающей за миром сквозь этот живой узор. Глаза кицунэ были вытянуты, тонкие, будто полные тайного смеха. Лиса пряталась и в то же время царила над цветком, становясь его частью. Сота молчал, хотя видел эту татуировку сотни раз. Но всякий раз, когда она открывалась перед ним, в груди появлялось странное чувство — будто он заглядывал в сердце, которое доверили только ему. Лада снова затянулась и сказала спокойно, почти шутя: — Вот так Сирена сбрасывает чешую. — Красиво, — произнёс Сота после паузы. — Но каждый раз думаю: не слишком ли тяжёлый символ для такой нежной кожи. Лада обернулась через плечо, улыбнулась мягко, но с тенью усталости: — Символ всегда тяжёлый, если он настоящий. Дым в комнате ещё вился, обволакивая их двоих, а красный ликорис и глаза кицунэ сияли на её спине, будто дышали в полумраке. Кальян дотлевал, выпуская последние ленивые клубы дыма. Разговоры становились мягче, теплее: то шуточные подколки, то обрывки воспоминаний, которыми они делились, будто знали — эти минуты никому больше не принадлежат. Лада сидела с бокалом виски, лениво покачивая янтарную жидкость в стекле. За стенами гримёрки клуб жил своей шумной, ненасытной жизнью: смех, музыка, звон бокалов. Мир, которому Сирена дарила голос, а потом снова забирала у него своё лицо. — Всё, теперь точно пора домой, — сказала она, опустошая бокал. Сота кивнул. Лада надела маску, поправила плащ и взглянула в зеркало: снова не певица, не Сирена, а безликая тень в толпе. Они вышли через служебный коридор, как всегда — тихо, без свидетелей. На соседней улице, в тени фонаря, она вызвала такси. Когда машина подъехала, Сота открыл дверь и дождался, пока она сядет внутрь. — Доброй ночи, госпожа Ла, — сказал он спокойно. — Увидимся в пятницу, — ответила она сквозь маску. Дверь захлопнулась, и такси тронулось. В зеркале заднего вида Лада ещё увидела его фигуру — он стоял неподвижно, провожая её взглядом, пока машина не скрылась за углом. Потом Сота развернулся и пошёл обратно: нужно было проследить за уборкой гримёрки. Лада откинулась на сиденье. Огни витрин и неоновые вывески мелькали, как мигающие сигналы, напоминая, что ночь принадлежит чужим жаждам и маскам. Она же возвращалась к своей другой жизни. Дым ещё стоял в лёгких, на губах оставался вкус виски, но с каждой минутой они растворялись в ритме города. Впереди — новый день, новый бой. Завтра снова придётся надеть строгий костюм, пройти сквозь шёпоты коллег и доказывать, что её место на этой должности выбито потом и кровью, а не подарено случайностью. Она прикрыла глаза и позволила себе короткий вздох. Сегодня она была Сиреной. Завтра снова станет Сориной-сан. И никто никогда не узнает, где заканчивается одна и начинается другая.