Глава 3. Маски и роли

Утро встретило Ладу резким светом ламп офиса и запахом свежесваренного кофе из общей кухни. Всё казалось слишком правильным, слишком трезвым после тяжёлого дыма и густой музыки клуба «Обсидиан». Здесь не было Сирены — только Лада Сорина, в идеально выглаженном костюме, с собранными волосами и холодным взглядом, который не оставлял места для вопросов. Она открывала папки, просматривала таблицы, уточняла детали, проводила совещания. Каждое её слово было отточено, каждая пауза рассчитана. Никаких случайностей. На утреннем собрании она раздавала задачи спокойно, почти механически, но за этой механикой чувствовалась железная дисциплина. Контраст с прошлой ночью был настолько резким, что казалось — это две разные женщины. Там — красное пламя волос, синие глаза, голос, от которого замирал весь зал. Здесь — спокойная, почти ледяная фигура, подчиняющая себе команду строгим взглядом. В отделе стояла сосредоточенная тишина, прерываемая только шелестом бумаг и щелчками клавиш клавиатуры. На общем столе разложены графики, списки задач, расчёты. Команда собралась вокруг, каждый со своими заметками и ноутбуками — настороженные, напряжённые, словно на экзамене. Лада держала в руках тонкую ручку, будто дирижёрскую палочку. Каждое её движение задавало ритм. Она слушала доклады без лишних эмоций: Моримото тараторил о логистике, Нацуми аккуратно зачитывала свои заметки о сертификациях, Сугавара сухо выкладывал цифры. Лада кивала, иногда прерывала коротким уточнением. Ни улыбки, ни явного раздражения — только точная оценка. — Хорошо, — сказала она после паузы. — Но мало. Мне нужны не просто цифры, а прогнозы. Мы не имеем права ошибиться. Слова её были холодной констатацией. В них не было ни капли жалости, но и несправедливости тоже. Команда переглянулась. Каждый ощутил, что с ней придётся работать иначе. Сорина требовала результата, и это чувствовалось в каждом её слове. Но в голосе было и другое — уверенность. Та, за которой можно идти. Нацуми впервые за всё время совещания улыбнулась краешком губ: ей казалось, что у этого человека за столом действительно есть план, которому можно доверять. — На сегодня достаточно, — подытожила Лада, закрыв папку. Команда облегчённо зашевелилась: кто-то торопливо записывал последние указания, кто-то кивал с видом, будто всё понял, хотя в глазах читалась неуверенность. Лада встала, и стулья вокруг заскрипели — её движение было сигналом, что совещание окончено. Вернувшись в свой кабинет, она позволила себе короткий выдох. На столе уже лежали новые бумаги, таблицы, письма — работа текла без остановки, и ей нужно было снова вливаться в этот поток. Время пролетело незаметно: цифры сменяли цифры, подписи ложились в нужные графы, телефонные звонки перемежались сухими переписками. К трём часам дня голод напомнил о себе неприятной пустотой под рёбрами. Лада поднялась, поправила пиджак и вышла в коридор. В общей кухне на этаже пахло пряными остатками карри, но людей не было — редкая роскошь для рабочего дня. Пространство будто выдохнуло вместе с тишиной: только гул холодильника да тихое шипение автомата с водой напоминали, что место живое. Лада налила кофе в кружку, поставила рядом тарелку с сэндвичем и устроилась у окна. Мягкий свет ложился на стол, создавая иллюзию уюта — маленький оазис, где можно было на несколько минут перестать быть начальником отдела и просто быть. После перекуса Лада наслаждалась редкой тишиной кухни, медленно пила крепкий кофе и открывала батончик, когда за её спиной послышался скрип двери. Вошёл мужчина — невысокий, но плотный, лет сорока пяти. Узкие глаза с хитрым прищуром, дорогой, но безвкусный костюм. Это был Хидэки Окада, заместитель директора по внутренним операциям, человек, который держался рядом с Канзаки много лет. Старожил, уверенный, что ему позволено больше, чем остальным. — Сорина-сан, — протянул он сладким голосом, подсаживаясь рядом. — Всё одна, без компании? В таком месте всегда лучше с собеседником. Лада скользнула по нему взглядом и вернулась к батончику, не отвечая. — Вы же новенькая, да? Не часто такие, как вы, задерживаются. Тяжело тут. Но вы, мне кажется, справитесь. Такие глаза не прощают слабости. — Спасибо за заботу, — проговорила она ровно. — Я как-нибудь сама. Он склонился ближе. Запах дешёвого одеколона ударил в нос. — Я просто стараюсь помочь. Знаете, тут многое зависит от… правильных связей. Особенно для иностранок. В этот момент дверь кухни тихо приоткрылась. На пороге мелькнула хрупкая фигурка молодой сотрудницы. Она вошла неслышно и замерла, краем плеча прижавшись к косяку. Она не ожидала здесь никого — особенно такого. Сердце дернулось, но ноги словно приросли к полу. Что-то в голосах, в интонациях, в самой напряжённой тишине после пауз — заставило её остаться. То ли из-за скромности, то ли из страха вмешаться, она стояла, не дыша, не в силах ни уйти, ни подать голос. Случайный свидетель сцены, в которую её никто не звал. — Местные — они другие, закрытые. А вы, вы будто ищете настоящего контакта. — Продолжал Окада. Он медленно положил ладонь на колено Ладе, будто проверяя границы. — Неужели вы против приятно провести время? Я могу сделать так, что начальство будет вами довольно… Лада чуть приподняла бровь, на секунду встретившись с ним взглядом. Затем — сухая, почти насмешливая улыбка. Каблук её туфли резко вонзился в его ногу под столом. Окада вскрикнул от боли и распахнул рот, но звука не успел издать: Лада в то же мгновение засунула ему половину батончика по самую глотку, грубо, словно затычку. — Жуй, — холодно бросила она, усиливая давление каблуком. Окада зашипел, поперхнулся, его глаза округлились. — А теперь слушай, коно яро, — её голос стал низким и ледяным. — Я не потерплю, когда распускают свои грязные руки. Никогда. Таким, как ты, место на помойке. Попробуешь ещё раз — клянусь, ты большие никогда не сможешь пользоваться своими похотливыми ручонками. Она говорила тихо, но каждое слово вонзалось, как игла. Каблук ещё сильнее впился в его ботинок, заставив его зажмуриться от боли. Потом Лада поднялась, поправила пиджак и отодвинула стул. Окада пытался что-то сказать, но с набитым ртом выглядел жалко и униженно. Где-то у двери всё ещё стояла девушка, напряжённая, как струна. Но в следующее мгновение в кухню ввалились несколько сотрудников — с разговорами, смехом, шумом. Маленькая свидетельница ловко смешалась с ними или, может, шмыгнула за угол — в любом случае, никто так и не заметил, что она была там, всё видела и слышала. Лада спокойно взяла кружку с кофе, как ни в чём не бывало, и вышла, оставив его сидеть с багровым лицом и крошками на губах. Оставшийся день пролетел в делах, но напряжение под кожей не отпускало. Лада сидела в кабинете, вглядывалась в строчки отчётов, отвечала на письма, отдавала распоряжения — всё, как всегда. И всё же, где-то глубоко внутри пульсировала мысль: её «разговор» с Окадой не пройдёт бесследно. Она знала этот тип людей. Хидэки Окада был из тех, кто десятилетиями сидит в компании, пуская корни, как сорняк. Его имя знали по привычке, но не уважали — за спиной шептались о его пристрастиях. Он давно позволял себе слишком многое. Слухи о том, что он подкатывал к молодым сотрудницам, ходили постоянно, но никто не смел сказать вслух. Все предпочитали молчать и отворачиваться, пока грязь не касалась их лично. Сумерки накрыли город, офис постепенно пустел. Сотрудники один за другим уходили, желая спрятаться в свои квартиры, свои семьи, свои тихие вечера. Лада задержалась, как всегда. На её столе всё ещё горела лампа, окна отражали тёмное небо, разрезанное неоновыми линиями. Она закрыла ноутбук и позволила себе на секунду задержаться у окна. Внизу Токио жил другой жизнью: вечерние потоки людей, гул машин, запахи еды из уличных лавок. Город всегда скрывал за собой тысячи историй. И её собственная — лишь одна из них. Завтра. Слово отозвалось внутри холодным эхом. Она почти не сомневалась: вызов последует. Но что ж… Жизнь научила её держать удар. Лада надела плащ, выключила свет и вышла из кабинета. Ночь впереди казалась долгой, но новый день обещал быть ещё длиннее.

***

Рабочее утро следующего дня началось спокойно: бумаги, короткие указания команде, обычные звонки. Ничего не намекало на грозу. Лада почти поверила, что вчерашний инцидент может затеряться в рутине. Но к обеду в дверь её кабинета постучали. Молодой секретарь Канзаки появился на пороге с непроницаемым лицом. — Сорина-сан, вас ждут. Конференц-зал на седьмом этаже. Тон был вежливым, но не допускавшим вопросов. Лада собрала бумаги в аккуратную стопку, отложила в сторону и поднялась. В коридоре всё было как обычно: сотрудники спешили по своим делам, никто не задерживал на ней взгляда. «Значит, слух ещё не расползся» В конференц-зале её уже ждали. Канзаки Рен — сосредоточенный, отстранённый, словно он был здесь лишь арбитром. Рядом с ним — Хироси Такахара, глава отдела кадров, известный умением сглаживать скандалы так, что от них не оставалось следа. И, конечно, Окада — с постным лицом, сидевший так, будто в кресле ему было невыносимо неудобно. Он то и дело поигрывал ступнёй под столом, морщился, хотя пытался сохранять вид благородной жертвы. Взгляд — обиженный, надменный, рассчитанный на то, чтобы вызвать сочувствие у слушателей. — Господа, — начал Окада с видом оскорблённой добродетели, — вчера в кафетерии Сорина-сан позволила себе... недопустимое. Она всем весом наступила мне на ногу каблуком. Я до сих пор не могу нормально ходить. А затем... — он сделал драматическую паузу и понизил голос, словно произносил самое страшное — ...назвала меня коно яро. Тишина. Хироси Такахара удивлённо приподнял брови. Даже Канзаки на миг оторвался от бумаг. В комнате повисло напряжение. Окада победоносно вскинул подбородок: его губы дрогнули в самодовольной полуулыбке. Он был уверен — такого проступка «иностранке» не спустят. Лада молчала, скрестив руки. Бровь её поползла вверх. — А теперь, — произнесла она спокойно, — позвольте рассказать мою версию событий. — Сорина-сан, — попытался её прервать Хироси, — вы ещё… — И всё же я скажу, — оборвала его Лада твёрдо. — Потому что молчать — значит согласиться. Она чуть наклонилась вперёд, её голос оставался ровным, но каждое слово било в цель: — Окада-сэнсэй позволил себе положить руку мне на колено. Если поднять записи с камер, вы сами увидите, как его пальцы двигались выше. В комнате стало так тихо, что слышно было, как за окном шелестит дождь. Окада дёрнулся, открыл рот, но слова застряли. — Если слов иностранки вам недостаточно, а вам их точно недостаточно, — продолжила Лада, — опросите других сотрудниц. Например, пару дней назад он буквально зажал одну девушку в лифте. Ямада Юмико, кажется. Я видела, как он отдёрнул свои грязные руки, а бедная девочка стояла бледная, будто хотела вжаться в стену. У вас, конечно, не принято о таком говорить, но домогательства недопустимы! — Это наглая ложь! — взревел Окада, вскочив с места. Его голос сорвался на крик, лицо покраснело. Канзаки поднял на него взгляд — холодный, тяжёлый. Окада осёкся и опустился обратно в кресло, сжимая кулаки. — Сорина-сан, — вмешался Такахара, голос его звучал уже более осторожно, — это серьёзные обвинения. У вас есть прямые доказательства? Лада улыбнулась краешком губ — холодно, почти насмешливо. — Всего лишь камеры наблюдения, которые могли всё это заснять. Но кому нужны такие пустяки, верно? Хироси кашлянул, явно не зная, что ответить. Канзаки же сидел неподвижно, глядя на неё пристально, словно пытался заглянуть глубже, чем позволяли слова. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение — холодное, но настоящее. — Я подумаю, — наконец сказал он. — На сегодня достаточно. Все поднялись. Лада поклонилась — ровно, формально — и вышла, чувствуя спиной взгляды. Когда дверь закрылась, а комната опустела, Рен устало потёр переносицу. В кабинете воцарилась тишина. — Боже, — пробормотал он тихо. — Она и правда Кухимэ. Всё же было спокойно, пока она не пришла. Раздался робкий стук в дверь. Рен нахмурился: в такие минуты его редко тревожили. — Войдите, — коротко бросил он. Дверь приоткрылась, и в щели показалась фигура молодой девушки. Она стояла на пороге, ссутулившись, будто собиралась сбежать в любой момент. Лицо бледное, взгляд потухший, руки теребят край юбки. — Вы что-то хотели? — Рен смотрел пристально, ожидая. Девушка молчала. Только дыхание её было слишком частым. — Заходите, присаживайтесь, — голос его стал чуть мягче. Она робко прошла вперёд и опустилась на край стула, словно на скамью подсудимых. — Как вас зовут? — Ямада… Юмико, — едва слышно выдохнула она. — Хорошо, Ямада-сан, — Рен скрестил руки на груди. — И что вы хотели? Губы девушки дрожали, она всё время смотрела в пол. Наконец, будто заставив себя, подняла глаза и выпалила: — Вы же… вы же сейчас обсуждали Сорину-сан? Я видела, как она выходила отсюда, а потом Окада-сан. На кухне… я всё видела. Окада-сан действительно… позволил себе… руку… на её колене. И… и ещё в лифте… со мной… он… — Юмико буквально выдавливала из себя слова. Она никогда не позволяла себе вести подобные разговоры. — Он что? — терпеливо, почти ровно спросил Канзаки. — Он и до меня домогался, — слова сорвались, и Юмико тут же вспыхнула, закрыв лицо руками. — И как именно? — голос Канзаки был холоден, но без осуждения. Она глубоко вдохнула, почти задыхаясь от собственного признания, и выпалила: — Он положил мне руку на талию… и начал двигать её выше. Но двери лифта открылись, он сразу отдёрнул руку. В этот момент вошла Сорина-сан. Тишина. — И почему вы сразу об этом не сообщили? — Рен чуть наклонил голову. — Я… — голос её сорвался, она сглотнула, но так и не смогла договорить. — Вы же понимаете, Ямада-сан, это серьёзное обвинение. Если вы всё это выдумали, накажут за клевету уже вас, — он сказал это спокойно, почти безэмоционально, и от этого было ещё тяжелее. — Но это правда! — сорвалось у неё. Слёзы блеснули на глазах, щеки покраснели, плечи затряслись. Канзаки смотрел, молча оценивая её, а затем медленно кивнул, будто остался удовлетворён. — Хорошо. Я разберусь. Спасибо, что сообщили. Теперь приведите себя в порядок и идите работать. Юмико встала, низко поклонилась и почти выбежала из комнаты. Канзаки наконец-то остался один. Он снова провёл пальцами по переносице, но теперь в его глазах читалась не только усталость, но и интерес: все линии сводились в одну точку, и в центре её стояла Сорина. Вечер накатывал незаметно: солнце уже коснулось горизонта, а Лада всё ещё сидела в кабинете. День был прожит под напряжением — слова Окады, холодное разбирательство, чужие взгляды. Теперь оставалось одно: сбросить эту тяжесть на сцене. Там, в клубе, голос и музыка превращали злость в силу, боль — в красоту. Она закрыла ноутбук, накинула плащ и спустилась вниз. На улице воздух был влажный после недавнего дождя. Лада вышла в курилку, достала сигарету, щёлкнула зажигалкой. Глубокая затяжка наполнила лёгкие, и мир будто стал чётче. — Опять? — раздался за спиной знакомый голос. Лада обернулась. Канзаки Рен стоял рядом, поправляя пальто. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькало напряжение. Он закурил, затянулся и молча выдохнул дым. — Опять что? — спросила она, приподняв бровь. — Вы курите, — спокойно ответил он. — И что? — Лада чуть склонила голову, не понимая, к чему он ведёт. — Курение пагубно влияет на сердце, сосуды… — произнёс Рен ровно, — и в том числе на репродуктивную систему женщин. Лада хмыкнула, затянулась и усмехнулась сквозь дым: — Беспокоитесь за мою репродуктивную систему? — Беспокоюсь за своих сотрудников, — без тени иронии ответил он. — Когда я выхожу из офиса, я уже не ваш сотрудник, — парировала Лада холодно. — И могу делать, что хочу. Рен чуть прищурился, его голос оставался ровным: — Но вы же понимаете, что за пределами офиса репутация всё равно идёт за вами. Лада усмехнулась уголком губ: — Репутация? Угу. Удобное слово. Именно репутацией у вас часто прикрывают грязь. Она затянулась глубже, позволив дыму медленно выйти сквозь губы, и только потом, глядя на него прямо, добавила: — Если у вас в порядке вещей замалчивать подобные домогательства, что ж, это ваше право. Но я такого отношения к себе не потерплю. Канзаки чуть наклонил голову, его взгляд был спокойным, почти примиряющим. — Сорина-сан, вы слишком прямолинейны. Компания предпочитает решать подобные вопросы тихо, без шума. — Тихо? — усмехнулась она, стряхивая пепел. — Тишина — удобное прикрытие для мерзавцев. Он не ответил сразу, лишь снова затянулся. — Сегодня приходила Ямада Юмико, — сказал наконец. — Рассказала о том, что случилось в лифте. Лада удивлённо вскинула брови. — Правда? Ого… Не думала, что она решится. — Ну, для неё это было нелегко, — кивнул Рен. Они замолчали. Между ними висел дым и невыраженные мысли. Канзаки говорил мягко, стараясь сгладить острые углы, а Лада казалась невозмутимой — спокойной, холодной. Но это было лишь маской. Внутри неё всё клокотало: бешенство, унижение, боль, желание ударить, вырвать, отомстить. Она держалась — из последних сил, на сухожилиях воли. И Канзаки это чувствовал. Чувствовал, как под гладкой поверхностью бурлит огонь, как одно неосторожное слово может вызвать взрыв. Такси подъехало к тротуару. Лада затушила сигарету, бросила короткий взгляд на Канзаки и сказала: — Мне пора. Хороших выходных. Он кивнул, и она села в машину. Город принимал её в свои огни, а впереди ждал клуб, сцена и новая ночь — та, где она снова станет Сиреной. Пятница жила другим дыханием. Клуб «Обсидиан» словно ожил заново — густой дым стоял плотнее, бокалы звенели чаще, смех и громкие реплики резали воздух. В этот вечер было больше всего: людей, денег, ожиданий. Каждое кресло занято, официантки носились между столиками, управляющий Мори суетился, потирая руки. И вот свет начал гаснуть. Гул разговоров постепенно стихал, пока над залом не повисла напряжённая тишина. Люди знали, кого ждут. Занавес дрогнул, и на сцену вышла Сирена. С огненно-красными волосами и синими, как море, глазами. Музыка коснулась первых нот, и её голос разрезал тишину. Господин, как и обещал, снова пришёл в клуб на её выступление. Он сидел в тени своего балкона. Отсюда он видел всё: зал, сияющий золотым светом, сцену, где каждое движение артистки было точным, как заклинание, и даже полускрытые кулисы, куда не заглядывали глаза простых зрителей. Он не двигался, но в его взгляде застыл тот интерес, что пробуждается только от редких вещей — уникальных, опасных. Сирена пела, и зал тонул в её голосе: мужчины сжимали бокалы, забывая пить; женщины смотрели, будто на отражение собственных скрытых желаний. Господин же оставался холоден, но глаза его следили за каждой интонацией, за каждым поворотом головы. Когда последний аккорд стих, Сирена плавно сошла со сцены, и именно в этот миг к ней подбежала девушка — молодая, белокурая, из тех, кого обычно почти не замечают в этом доме дыма и алкоголя. Она что-то торопливо сказала, и Сирена улыбнулась — мягко, искренне, так, как никогда не улыбалась залу. Через секунду они коротко обнялись, но Господин уловил главное: эта женщина, ставшая для всех холодным мифом, способна на тепло. Пальцы Господина медленно сжались на подлокотнике кресла. Его лицо оставалось непроницаемым, но взгляд стал пристальнее. Он откинулся чуть назад, в полутьму, продолжая наблюдать, глаза его сузились. Лёгким жестом пальцев он подозвал к себе управляющего. — Эта блондинка, что обнимала Сирену, — голос прозвучал низко, спокойно, но от этого только страшнее. — Кто она? Мори сглотнул. — Её зовут Вера, Господин. И… если позволите… именно благодаря ей Сирена появилась у нас. Тонкие пальцы коснулись подбородка, на губах мелькнула тень улыбки. — Приведи её сюда. Сейчас. — Д-да, Господин, — Мори побледнел, словно из него вышибли кровь, но покорно склонил голову и поспешил выполнять приказ. Вскоре на балкон вошла Вера. Она шла медленно, плечи напряжены, взгляд бегал по сторонам. Когда поняла, куда её ведут — к самому Господину, — в лице проступил испуг. Она поклонилась, стараясь скрыть дрожь в руках. — Садись, — сказал он, не тратя времени на вступления. — Ты знаешь Сирену. Откуда? Вера замялась, аккуратно присела на край дивана, пальцы сцепились в узел. — Мы… вместе учились. Она хорошо училась, а я… не очень. Меня отчислили. Но мы обе русские, поэтому… мы тогда сблизились. Господин кивнул едва заметно. — Как её зовут? — Я… я не могу сказать, Господин. Это личное для неё, — торопливо выдохнула Вера. Он откинулся назад, глаза его остались холодными, а голос стал мягче, но опаснее. — Если не скажешь, ты больше не будешь работать здесь. Или… просто исчезнешь. Никто ведь и не станет искать иностранку. У Веры задрожали губы, в глазах блеснули слёзы. Она попыталась удержать слова, но голос сорвался: — Лада. Её зовут Лада. — Ра… как? — он приподнял бровь. — Лада, — повторила она тихо. На губах Господина мелькнуло что-то похожее на усмешку. — Ладно. Всё равно выговорить не смогу. — Он чуть наклонился вперёд. — Так как она оказалась здесь? Вера тяжело сглотнула, глаза метнулись в сторону, словно она искала выход. — Этот рассказ… будет долгим, Господин. Он откинулся обратно, сложив руки на подлокотниках. В его голосе не было ни капли терпения, только твёрдое распоряжение: — Ну тогда начни прямо сейчас. Воздух вокруг будто сгустился. Вера глубоко вдохнула, вытирая ладонью влажные от волнения глаза. Девять месяцев назад Лада шла без цели, будто её ноги двигались сами. Пустынные улицы Токио тянулись серыми коридорами, чужими и равнодушными. Синяки на скуле и руках всё ещё ныли, пульсируя болезненным напоминанием. Ухо жгло — возле него тянулся свежий порез, слишком глубокий, чтобы затянуться без следа. Холодная мысль мелькнула сама собой: «Шрам останется» Дома она не могла находиться: стены давили, потолок словно опускался вниз, и паника подбиралась всё ближе, душила, сжимала горло. Поэтому она вышла и просто брела по закоулкам, где неоновые вывески мелькали, как чужие огни. Мимо попалась группа девушек в униформе официанток — они курили, болтали на своём скороговорочном японском. И вдруг среди этой какофонии раздалось неожиданное, чистое, родное: — Лада? Ты же Лада? Она остановилась, обернулась. Затуманенный взгляд скользнул по лицам. Девушки смотрели с любопытством и лёгким беспокойством. Одна шагнула вперёд, и Лада узнала её почти сразу — глаза, голос, улыбка из прошлого. — Вера?.. — выдохнула она. — Я думала, ты вернулась в Россию, после отчисления. — Не срослось, — махнула рукой та и криво усмехнулась. — Да похер. А ты что… в таком виде? Что с тобой случилось? Лада чуть тронула пальцами скулу и горько усмехнулась: — Это… Кэндзи. Вера резко распахнула глаза. — Кэндзи? Тот самый, с универа? Это он сделал?! — Ну… да. — Лада усмехнулась, но в голосе звенело стекло. — Оказалось, у него уже есть другая. А когда я решила задать пару вопросов, он предпочёл разорвать помолвку кулаками. — Вот проблядушник! — Вера зло сплюнула в сторону. — Так, тебе срочно надо выпить. Пошли со мной. — Что? Нет… — попыталась возразить Лада. — Отказы не принимаются, — отрезала Вера. — Выпивка за мой счёт. Приведём тебя в порядок. Затем обернулась к остальным девушкам и перешла на японский: — Девочки, это моя подруга. Надо помочь ей, ладно? Все кивнули и повели Ладу к неприметной двери сбоку, затянутой тенью. За ней оказался коридор и охранник — широкоплечий, с тяжёлым взглядом. — Такеши, это моя подруга, — заговорила Вера, подталкивая Ладу вперёд. — Она просто выпьет у барной стойки, ладно? — Не положено, — буркнул тот. — Такешииии, ну пожалуйста, — протянула она, почти по-детски. — Проблем не будет, обещаю. Она просто выпьет и уйдёт. Охранник глянул на Ладу, затем на Веру. Помолчал. — Под твою ответственность. — Знала, что ты лучший! — Вера быстро обняла амбала, заставив его фыркнуть, но пропустить. Они прошли дальше и оказались в гримёрке девушек — запах пудры, лака для волос и табака стоял густым облаком. Свет падал от ламп вокруг зеркала, от чего помещение казалось тесным, но тёплым. — Садись, — Вера усадила Ладу в кресло и уже доставала косметичку. — Давай, рассказывай. Как всё произошло? У тебя есть где жить? Пальцы Веры легко двигались по лицу Лады: тональный крем перекрывал синяк на скуле, аккуратные штрихи скрывали порез у уха. — Жильё я нашла, — тихо сказала Лада. — После случившегося он куда-то ушёл, бросил, что у меня есть час, чтобы убраться. Я собрала вещи и сразу ушла. Первую ночь провела в отеле, потом нашла квартиру. — В полицию ходила? — Ходила. — Лада горько усмехнулась. — А что толку? Я иностранка. Разбираться с этим никто не будет. Они почти прямо мне так и сказали. — Суки… — Вера стиснула зубы, но кисточка продолжала двигаться уверенно. — А с работой? — Взяла срочный отпуск по семейным обстоятельствам. Сейчас работаю удалённо, пока лицо… не придёт в норму. — Милая, мне жаль, — Вера вздохнула, щёлкнув крышкой пудры. — Ну, вроде всё готово. В полутёмном зале вообще не заметят. Пошли. Она подняла Ладу с кресла, и они вместе вышли. Вера уверенно вела её коридорами, пока не вывела к бару, где свет играл в бокалах, а шум толпы скрывал их голоса. — Марко, наливай девушке всё, что она захочет. Запиши на мой счёт, — Вера подмигнула бармену и обратилась к Ладе: — Не стесняйся и не ограничивай себя. Я ещё загляну проведать. Держись, ладно? Она исчезла в толпе, оставив Ладу у стойки. — Виски, — коротко сказала та. Марко — высокий итальянец с насмешливыми глазами — поднял бровь, но молча налил янтарную жидкость в тяжёлый бокал. — Сложный день? — небрежно спросил он, ставя лёд. Лада усмехнулась безрадостно: — Типа того. Первый бокал обжёг горло. Второй согрел, третий уже начал смазывать углы мыслей. Она сидела, смотрела в глубину янтарного цвета и думала: «Вот так и живёшь. Тебя ломают, а ты заливаешь трещины алкоголем. Дешёвый клей, который держит только до следующего удара.» — Ты выглядишь так, будто сбежала с поля боя, — заметил Марко, протирая стаканы. — Почти, — хмыкнула она. — Только на поле боя бывают честные правила. Четвёртый бокал стал последним: дальше граница между «держать себя в руках» и «провалиться» стала слишком тонкой. И вдруг рядом возникла Вера — запыхавшаяся, с растрёпанной причёской и глазами, полными паники. — Лада! Спаси нас! — Эм… что? — Лада недоумённо повернулась к ней. — У нас девочка на выступление не явилась. Заболела. А у нас зал полный, публика ждёт шоу! Ты же поёшь… и хорошо поёшь! Ну выручи, а? Лада фыркнула, почти рассмеявшись: — Ты что, дуба дала? Какая из меня певица?! — Ладаааа! — Вера едва не схватила её за руки. — Я умоляю! Хочешь, на колени встану? Что угодно сделаю! Мы тебя загримируем, наденем парик — никто и не поймёт. Этот контингент нельзя оставить без шоу! Менеджер уже рвёт и мечет, скоро дойдёт до Мори — и нам всем кранты! Слова тонули в шуме зала, но отчаяние Веры било сильнее музыки и гомона. Лада посмотрела в её глаза, потом на свой бокал. И вдруг усмехнулась. — А знаешь… ладно. Хуже уже всё равно не будет. Вера радостно взвизгнула, схватила Ладу за руку и почти волоком потащила в гримёрку. Ладу сразу закрутили в вихре подготовки: косметика, ткани, блеск ламп над зеркалом. Девушки метались вокруг, примеряли к её лицу оттенки теней, спорили о нарядах. — Может, чёрный парик? — прищурилась Вера, вытаскивая с вешалки густую копну. — Или блонд… чтобы тебя точно никто не узнал. Лада устало оглядела хаос и вдруг заметила на дальней полке огненное пятно. — А вон тот красный? — Красный?.. — Вера замерла, потом расплылась в улыбке. — А почему бы и нет! Даже лучше. Она принесла парик, и, словно что-то вспомнив, выбежала за дверь. Вернулась через пару минут с маленькой коробочкой. — Вот! Линзы, синие. Теперь уж точно никто не узнает. Лада открыла коробочку, поднесла к глазам. Холодные синие диски отражали свет ламп, как гладь воды. Она надела их, и мир вокруг изменился: зелёно-карий взгляд исчез, на неё из зеркала смотрели чужие глаза. Морские и опасные. Вера надела на Ладу красный парик, и пламя волос обрушилось на плечи. Лада едва узнала себя — чужое лицо, новая жизнь. — Ты похожа на русалку! — воскликнула Вера, хлопнув ладонями. — Точно! Объявим тебя как Сирену! — Боже, Вера… — Лада усмехнулась. — Можно поменьше пафоса? — Нет! — отрезала та. — В этом образе только так и нужно. Ты великолепна! Она сунула ей в руки листок со списком песен. — Давай быстро выберем несколько, которые ты знаешь. Время поджимает! Песни выбрали наскоро, но этого оказалось достаточно. Вера сбегала к звукорежиссёру, предупредила о замене певицы и быстро протараторила названия композиций. Вскоре в зале объявили: «Для вас сегодня поёт новая звезда — Сирена!» Сердце Лады ухнуло, когда свет прожекторов полоснул по сцене. Колени предательски дрожали, но алкоголь делал своё дело — страх оборачивался вызовом. Она шагнула вперёд, и первая нота сорвалась с губ. Зал застыл. Даже звон бокалов оборвался. В воздухе повисла тишина, наполненная её голосом. И когда песня стихла, несколько секунд все молчали — словно боялись разрушить магию. Потом раздался взрыв аплодисментов, гулкий, оглушающий. Лада пела ещё, и ещё. Каждая песня будто вырывала из неё всё накопленное за последние дни — злость, боль, одиночество. И зал отвечал восторгом, эйфорией, готовый утонуть в её голосе. Когда она ушла за кулисы, дыхание всё ещё сбивалось. Вера бросилась к ней и обняла так крепко, что у Лады хрустнули кости. — Лада! Я на тебя молиться буду! Ты нас всех спасла… Боже, я сейчас расплачусь! — Ой, а вот этого не надо, — устало усмехнулась Лада. — Спасибо, огромное спасибо! — Вера снова обняла её, глаза её сияли. И в этот момент к ним приблизился мужчина. Невысокий, с масляной улыбкой и бегающими глазками, он говорил сладким голосом, от которого становилось мерзко. За его спиной маячили двое крепких охранников. Вера едва заметно шепнула: — Это управляющий. Такаси Мори. — Сирена! — протянул он растянуто, почти певуче. — Вы нас сегодня очень выручили. Не хотите ли задержаться у нас? Поработать? — Нет, — коротко и резко отрезала Лада. — Ну зачем так категорично? — его голос потёк слащавым мёдом. — У нас прекрасно платят. А за вас — будут платить ещё больше. Такой голос, такая энергетика! — Я же сказала: нет. Я не продаюсь. — Ах, ну почему же сразу так? — Мори продолжал давить, облизывая слова. — Я ведь предлагаю вам только петь… От его тона Ладу почти затошнило. Она взглянула прямо в его скользкие глаза и произнесла твёрдо: — Я согласна только при нескольких условиях. — Ох, разумеется! — Такаси расплылся в улыбке, потирая руки. — Можно узнать, чего вы хотите? Лада подняла холодный, безжалостный взгляд. — Во-первых, отдельная гримёрка. Никто и никогда не должен видеть меня без образа. Во-вторых, в этой гримёрке всегда должна стоять хорошая бутылка коньяка. В-третьих, я курю. Значит, должна быть пепельница О! Ещё я заметила у вас в заведении кальяны. Его я тоже буду курить после выступлений. В-четвёртых, все мои просьбы рассматриваются — и я жду, что их будут выполнять. Ну и последнее, самое важное — я не шлюха. Я не обслуживаю клиентов, не сплю с богатыми толстосумами. Даже не пытайтесь меня продать. Мори остолбенел, его бегающие глаза на миг замерли. Лада смотрела на него победно, губы тронула лёгкая усмешка. «С такими запросами ты точно мне откажешь. Давай, скажи «невозможно» — и я спокойно уйду домой.» Она почти смаковала грядущий отказ, представляя, как хлопнет дверью и растворится в ночи. Но Мори, напротив, застыл в раздумье. В его взгляде мелькнули быстрые тени — ушлый ум уже просчитывал выгоду, прикидывал расходы и прибыль. — Я согласен с вашими условиями, — произнёс он наконец. — Что?! — у Лады даже сорвался голос. Это было последним, чего она ждала. — Я принимаю ваши условия, — повторил Мори сладко, но уже твёрже. — Пройдёмте в кабинет. Обсудим детали. Лада всё ещё пребывала в лёгком шоке, но кивнула. Так Сирена родилась окончательно. Настоящее Господин сидел на своём балконе, взгляд его был направлен в темноту зала, но мысли витали глубже. Вера напротив съёжилась, маленькая и потерянная, не смея поднять глаз. — Хорошо, — произнёс он ровно. — Спасибо за информацию. Можешь идти. Она вскочила, низко поклонилась и почти бегом покинула балкон. Господин остался один. Его пальцы неторопливо постукивали по подлокотнику кресла. В уголках губ мелькнула тень улыбки. «Интересно… То есть ты сюда сбежала?» В это же время, в своей гримёрке сидела Лада. Парик и линзы уже сняты, на столике дымился кальян и блестел бокал с коньяком. Она откинулась на спинку дивана, наконец-то выпустив всё напряжение, накопленное за эти дни. Тело расслабилось, плечи опали. На миг ей показалось, что буря позади — что хотя бы эту ночь она сможет прожить как хочет. Но она не знала, что наверху кто-то уже смотрит на неё иначе.