1. Георгины

– Господи, наконец!

И стоило так тянуть,

Чтобы расстаться, когда уже впору шагнуть

Под венец!..

Северская всегда считала Афипского тем ещё весёлым и несерьёзным обормотом. В конце концов, они росли вместе, бок о бок, и Георгий вот уже второй век всё пытался доказать, что он старше Алёны. Это было смешно и глупо – особенно для такой серьёзной девушки, как Северская. А уж когда Жора внезапно начал за ней ухаживать, она и вовсе рассердилась. Её не могли переубедить ни долгие разговоры с Дареном, который вёл себя как старший брат их обоих и в Жоре души не чаял, ни сами долгие (почти полвека, шутка ли!) и настойчивые знаки внимания Георгия – тем более что он сам постоянно их переводил в шутку. Но теперь всё было иначе. С самого 22 июня 1941 года Жора ходил хмурый и неразговорчивый. Как будто одного известия о войне было достаточно, чтобы стряхнуть с него всю эту смешливую шелуху. Нет, он всё равно оставался прежним балагуром, по-прежнему шутливо, нежно и безнадёжно ухаживал за Алёной, но в уголках его глаз поселилась какая-то тревога. Когда в ноябре сорок первого в оккупацию попал Ростов-на-Дону, именно Афипский отговаривал Краснодар немедленно лететь спасать старшего брата. – Послушай, Дарен, он сильный, – твердил Жора, прикусив губу. – Он справится. Москва поможет. А ты нам нужен здесь. Тыл нужен фронту, иначе будет нечего есть. И что мы без столицы будем делать, если докатится до нас? Дарен, бледный и серьёзный, мерил хату широкими шагами из угла в угол: – Но он же… я же… мы ведь не можем… – Дарен, я знаю, что казаки своих не бросают, ты меня сам этому учил! – Жора стукнул кулаком по столу. – Я бы сам с тобой поскакал к нему, не раздумывая! Но на наших плечах лежит большая ответственность – или ты хочешь всю Кубань на бабьи плечи оставить? Даша Новодмитриевская и Шура Афипская, тоже присутствовавшие на этом «военном совете», хотели было возмутиться, но Алёна их остановила движением руки – хотя раньше сама бы встала на дыбы от столь бесцеремонного обращения. Дело сейчас было не в бесцеремонности – в Жорином «бабьи» не слышалось ни капли презрения. Но он, как и Северская, отлично понимал, какой труд предстоял на полях Кубани – ответственность лежала за всю страну, которую плодородный юг обязан был обеспечивать в тяжёлое военное время. Тут не до разбрасывания – особенно когда столько мужчин ушло на фронт. – Ладно, – нехотя согласился Дарен, обхватив себя руками и уставившись отсутствующим взглядом в окно. Там накрапывал мелкий и всё ещё тёплый дождик – знак того, что зима предстояла мягкая. – Ты прав. Но всё же… – Я знаю, – тихо отозвался Жора. – Мне тоже очень хочется верить, что это закончится как можно быстрее. В тот раз «закончилось» и правда быстро. Уже 29 ноября, спустя неделю после первого известия, Краснодар впопыхах влетел в Афипский сельсовет и радостно крикнул обернувшемуся Жоре: – Освободили! Ростов освободили! Афипский, разговаривавший со своим атаманом, провёл рукой по лбу и улыбнулся. В этот момент заглянувшая сюда же по хозяйственным делам Северская ощутила странный укол в области сердца. Она отчего-то закраснелась и поспешно отвернулась к окну, мысленно отругав себя за какие-то неуместные эмоции. Но оказалось, что всё ещё только предстояло. Год Кубань жила мирно, напряжённо работая, поставляя подсолнечник, рис, табак, свёклу… И вот летом 1942 года снова нависла угроза. На этот раз – ещё более страшная и зримая. 25 июля Дарен зашёл в хату Северской мрачнее тучи. – Ростов опять взяли немцы, – сухо пояснил он, бросив на стол замызганный грязью бумажный треугольник. Алёна молча взяла письмо и развернула его. Торопливым, скачущим, но знакомым крупным и размашистым почерком Лёши было написано: «Защити себя. Я сам справлюсь». Тем же вечером Георгий, выступая на большом собрании городов Краснодарского края, коротко подытожил свой доклад: – Как уже говорилось раньше, нужно готовиться к оккупации. Пока мы больше ничего не можем сделать. Силы врага слишком превышают наши – необходимо ждать резервов. И – бороться на местах. Присутствующие подавленно молчали. Дарен машинально хрустел ледяными – по жаре-то! – пальцами, глядя в одну точку. Уже неделю назад перед ним поставили задачу готовить край к захвату фашистами. Но он, машинально отдавая приказы и выполняя их же, всё как будто не верил в то, что это действительно произойдёт. И только теперь, когда немцы взяли опять взяли Ростов… поверил. Жора обвёл всех ясным взглядом карих глаз, сверкнувших под заглянувшим в залу солнечном луче как расплавленный янтарь: – Товарищи, отставить! Нельзя опускать руки! Нельзя сдаваться! Сдадимся мы – кто будет страну кормить? Ведь отбили же наши Москву! Севастополь сражается! Ленинград стоит, уже почти год как стоит и не сдаётся!.. – А мы – сдадимся?.. – еле слышно пробормотал Дарен. Ленинград был для всего края и для него в частности особой болью. С самого основания Екатеринодар молчаливо и восхищённо равнялся на имперскую столицу и благоговел перед Петербургом. И даже когда Петроград утратил свой прежний высочайший статус, а затем и вовсе стал Ленинградом, это благоговение – уже Краснодара и всей Кубанской области, а затем и Краснодарского края (в котором в тридцатые годы появилась станица Ленинградская и целый Ленинградский район), – никуда не исчезли. Когда же Ленинград был взят в тиски блокады, Кубанов на одном из собраний сухо и спокойно отдал распоряжение повысить урожайность до максимально возможной, равно как и производительность всех заводов. Он не уточнил, для чего, но все и так поняли. И вот теперь, когда вражеская армия уже была на территории края, а Красная армия уходила в оборону и отступление, в городах, посёлках, станицах, сёлах и хуторах началось уничтожение – своими же руками – всех запасов продовольствия, складов, заводов… с одной целью – чтобы не досталось оккупантам. А ведь могло бы достаться всем жителям Союза. В особенности – Ленинграду и ленинградцам, когда кольцо, наконец, прорвут… Не может же быть, чтобы не прорвали? Жора взглянул на Дарена с праведным гневом: – Как ты можешь так говорить?! Конечно, не сдадимся! Или ты предлагаешь самим заживо в землю закопаться, чтобы оказать услугу фашистской нечисти, а?! Как мы сможем отбить юг, если опустим руки уже сейчас?! Краснодар вскинул голову. Слова Афипского, кажется, задели его. – Прости. Я по глупости, – он встал из-за стола, выпрямил спину и, окинув взглядом свои города и станицы, грозно улыбнулся. – Отступим – чтобы накопить силы! Будем биться! Раз придётся впустить этих сволочей, окажем им «радушный» приём! Организуем партизанские отряды! Мы же с вами казаки и казачки – как можем мы нашу родину на поругание отдать?! А страну?! Не бывать этому! По залу пронёсся одобрительный гул. Жора с улыбкой поглядывал на «брата». Вдруг Афипский откашлялся и громко, уверенно затянул: – Любо, братцы, любо, Любо, братцы, жить! – Эх! – весело подхватили с другого угла Сочи и Новороссийск. Кто-то засмеялся. Лица просветлели. – С нашим атаманом не приходится тужить! – продолжил Афипский. Его голос уже был поддержан ещё несколькими мужскими. Второй раз припев спели все мужчины. А на куплетах подтянулись и девушки. Песня звенела под самым потолком высокого зала, залитого солнечным светом. Воплощения городов и станиц улыбались, хмуря брови. Сердца у всех гулко колотились – предчувствие надвигающейся бури. Но Алёна смотрела только на Георгия. Как странно – и почему она никогда не замечала, что у Афипского такой звучный и глубокий баритон… и смешная горбинка на носу?

***

11 августа в дверь хаты Северской глухо постучали. – Кто? – крикнула хозяйка, возившаяся у печи. – Впусти, Алёна. Поговорим напоследок. Алёна замерла на мгновение – и, обтерев мокрые руки фартуком, бросилась открывать. – Дарен? Жора? – сипловато спросила она, отходя в сторону, чтобы пустить их внутрь. Краснодар и Афипский были в зелёной военной форме. Георгий молча кивнул Алёне, прошёл вглубь хаты и сел на край свободной лавки. Дарен задержался на пороге, пристально взглянув в лицо названой сестры. – Слыхала? – тихо спросил он, мотнув головой в сторону нестройных рядов людей в форме, которые скорбно брели по улице. – Что отступают? Слыхала, – Северская кивнула. Эти колонны уцелевших после схваток красноармейцев шли уже не один день. И каждый день она бесконечно слышала «Простите. Не можем. Не сейчас. Вернёмся». Она уже понимала, что это значит. Её собственные жители уже эвакуировали скот в горы. Каждый день около полудня слышался свист крыльев немецких самолётов. Порой падали и бомбы. И всё-таки… и всё-таки, когда в дом стучит судьба – сложно не вздрогнуть. – Али ещё что? Дарен помолчал. Алёна мысленно отметила, что у него меж густыми и тёмными, как у всех южных мужчин, бровями залегла жёсткая морщинка. – Часть края уже взята, – произнёс, наконец, Дарен, глядя в её зелёные глаза исподлобья своими ярко-голубыми. – У меня на улицах уже идут бои. Немцы в городе уже два дня. Мы отбросили их от Пашковской переправы до вокзала, но силы слабеют. Переправу сегодня взорвут, а меня оставят. Не сегодня-завтра дойдут и до вас. Мы с Жорой совсем ненадолго – чтобы попрощаться. В хате повисла тишина. Тикали часы. Где-то за плетнём несвоевременно заголосил соседский петух. Вдалеке промычала корова. – Алёна Григорьевна, – глухо позвал вдруг Жора. Она, дёрнувшись, вопросительно обернулась к нему. Георгий сидел, опершись обеими руками на лавку, и неотрывно смотрел на неё. Глаза его в полутьме казались совсем чёрными. Он никогда раньше не обращался к ней по имени и отчеству. – Алёна Григорьевна, – повторил он твёрдо, – я вам обещаю задержать их, сколько смогу. Но, – он невесело хмыкнул, – теперь время играет против нас. Мы не знаем, что с нами будет. Поэтому решили зайти… на прощание. Он замолчал. Алёна тоже молчала. Неровно билось сердце. – Что ты, Георгий Иванович, нюни разводишь? – сердито фыркнул вдруг Дарен, уперев руки в боки. – Сам сказал, что зайдём Алёнку подбодрить! А сам же что делаешь?! Во дурень малолетний! Живой и весёлый – насколько это вообще было возможно – голос Краснодара взбодрил и Северскую, и Афипского. – И то верно! – ухмыльнулся Георгий. – Прости, Алёна Григорьевна! Дурак он и есть дурак, не серчай! Выстоим, где наша не пропадала! – То-то! – коротко рассмеялась Алёна, топнув ногой. – А то як вороны залетели! Тьфу на вас, бестии… Обедать-то будете? – она едва не брякнула «напоследок», но удержалась, испугавшись вдруг этого слова. Хотелось урвать хоть ещё одно мирное мгновение. – Борщ зелёный сварила! – О-о-о, борщец! – Дарен с воодушевлением потёр мелко дрожавшие руки. – Эт мы любим! Жорка вообще душу за эдакое продать готов, особенно коли твоими руками сготовлено! – Но-но, неча тут! – Жора погрозил брату кулаком. – Душа моя при мне останется! А вот жизнь я отдам, это верно! Северская засмеялась уже нормальным, естественным смехом, снова обругала их обоих бестиями и кинулась к горшку, в котором варился столь любимый кубанцами зелёный борщ. И всё-таки… всё-таки – как же ноет сердце… Или не так – отчего же так страшно глядеть на Кубанова… и едва ли не страшнее – на Афипского?

***

Алёна сегодня смотрела – всё-таки смотрела – на Жору новыми глазами. Может быть, именно потому, что он к вечеру совсем перестал выделываться перед ней. Афипский был сдержан, серьёзен и как будто немного грустен. И улыбка у него была как будто дежурная. – Алёна, спой нам что-то! – бойко попросил Дарен, присев рядом с Георгием на тахту и хлопнув его по плечу. – А то тут некоторые киснут! Жора невесело хмыкнул, глядя отсутствующим взглядом в окно. Удивительно, как у Дарена самого хватало сил «не киснуть». Время от времени он бледнел, сжимал губы в ниточку, отворачивался, шумно вздыхал… поворачивался и снова – снова! – улыбался. Чего Афипский и Северская, погружённые в себя, действительно почти что не замечали – к его радости. Алёна не стала противиться. Взяв в руки гитару, она села в кресло напротив и пристально, с прищуром взглянула на Афипского. У Жоры одна из тёмных вьющихся прядей упала на глаза, но он был настолько погружён в свои мысли, что не обратил на неё никакого внимания. В этот момент Северская, наконец, поняла, что давным-давно любит его. Алёна приняла эту мысль спокойно, как настоящая казачка. Задумчиво потрогав струны, чтобы настроить их, она снова бросила острый взгляд на Георгия, тут же потупила глаза и, ударив по струнам, мягко, но отчётливо запела: – Ах, георгины, георгины, георгины – Он приносил их мне домой на именины... Ну почему всё так внезапно обернулось? Любовь, любовь, любовь, любовь Во мне проснулась... Дарен поперхнулся воздухом и вытаращился на неё, как на восьмое чудо света. Жора медленно повернул голову и недоверчиво уставился на Алёну исподлобья. Она, не поднимая головы, продолжала петь ровным голосом довольно скучную, на её взгляд, историю любви – о девушке, которая впервые полюбила, и о юноше, который обещал умереть, если она его разлюбит, но сам изменил ей. Романс, на её собственный вкус, был довольно пошлый; и выбрала она его не из-за сюжета, а из-за врезавшегося в память припева. – Спокойно думать не могу о георгине – Он лучше всех других цветов стал мне отныне!.. Раньше у неё не было любимого цветка – на вопросы окружавших Алёна фыркала и говорила, что у неё нет времени на глупости. Какая уж тут любовь да красота, когда подсолнечник надо убирать ради зёрен да масла, васильки – выкорчёвывать, потому как бурьян, а клевер кашка нужен разве что для коров да коз на корм? Зато теперь у неё перед глазами стояли красные георгины, которые неизменно вырастали каждое лето в огороде, – и Северской отчего-то казалось, что это действительно самый красивый цветок, который она когда-либо видела.

***

Когда Алёна допела, Дарен, помявшись, вдруг заявил, что ему напоследок зачем-то надо переговорить с главой совета, и довольно быстро ретировался, пообещав вернуться через пятнадцать. Жора и Алёна не стали его останавливать. Но, оставшись наедине друг с другом, долго молчали, глядя в разные стороны. – Алёна Григорьевна, проводите меня, пожалуйста. Пора, – Георгий встал. – Мне нужно будет проводить Дарена и готовить своих людей. Алёна, не говоря ни слова, тоже поднялась из кресла и направилась к двери. Почему же он сегодня называет её только по имени-отчеству и обращается на вы?.. Дарен понятно – подхватил от «младшего брата». Но этот-то чего?.. – Алёна Григорьевна, я вам ещё кое-что не сказал. Северская замерла, протянув уже руку к двери. Судя по голосу, Жора стоял шагах в трёх от неё. Она ждала, что он подойдёт – но он остался на месте. – Алёна Григорьевна, – показалось, или голос Афипского в самом деле дрогнул? – я хочу, чтобы вы знали: что бы ни случилось, какие бы беды ни произошли, хотя бы сам мир перестал существовать – если я вам буду нужен… я приду. Даже если у меня не будет ног, чтобы идти, – приползу. Не будет рук – всё равно. Я буду рядом – если вы позовёте, – пауза. Глухо: – И простите меня за всё, чем я мог вас обидеть. Северская прикрыла глаза. Жар в груди был почти нестерпимый. – Мне тоже есть, что сказать вам, Георгий Иванович, – тихо ответила она. Половица скрипнула. Хотя она не видела Жору, но ясно, до мелочей, представляла, каким напряжённым взглядом он сейчас смотрит ей в спину. А сейчас наверняка ерошит волосы – он всегда так делает, когда нервничает. А сейчас – потирает переносицу… – Это вы меня простите, Георгий Иванович, – Алёна, не открывая глаз, улыбнулась сама себе. Она твёрдо решила не плакать. – Я вас много чем обижала. Даже калечила… – Если вы о медали на лбу, так я вам за неё благодарен, – Жора хмыкнул. – Сам виноват. Но я даже рад – осталось что-то на память. Алёна, зажмурившись, шмыгнула носом: – Георгий Иванович, у меня есть к вам одна просьба. – Исполню. Просите. – Георгий Иваныч, – слеза всё-таки скатилась по щеке Северской, – останьтесь… в живых. Вновь стало тихо – будто в мире выключили звук. – Останусь, – хрипло произнёс Афипский. – Клянусь. Алёна снова улыбнулась, наконец, открыла глаза и толкнула дверь на улицу, откуда на неё тут же выплеснулся шум и свет.

***

– Идём? – Краснодар, стоявший у плетня, напряжённо разглядывал лица Северской и Афипского, пытаясь понять, чем закончился разговор между ними. – Идём, – кивнул Жора, подходя к нему. Остановился, обернулся – и поклонился в пояс Алёне: – До встречи, Алёна Григорьевна. Берегите себя. Алёна молча кивнула. Дарен удивлённо покосился на «брата» и покачал головой, но ничего не сказал. Он подошёл к Северской и крепко обнял её. Алёна судорожно обняла брата в ответ. Кубанов растроганно хмыкнул, задумался на мгновение, поцеловал её в лоб и, бросив: – До свидания, Алёнка! – решительно направился на улицу. За ним в молчании последовал и Жора. – Георгий Иванович, постойте! Афипский изумлённо обернулся. Обернулся и Дарен – ровно вовремя, чтобы увидеть, как Алёна крепко обняла растерянного Жору за шею и прижалась губами к уголку его губ. – Я тебя тоже люблю, Георгий Иванович, – прошептала она, помедлив мгновение. Афипский зажмурился и до боли, до хруста рёбер стиснул её в объятиях. Краснодар заставил себя отвернуться. Не то чтобы он боялся их смутить – но это было настолько личное мгновение, что он не хотел его осквернять. Поэтому просто смотрел на зеленевшие вдали горы через туманную дымку слёз, которые высохнут тут же, не успев пролиться, – и улыбался. А ведь он говорил. И почему этим балбесам нужен был целый век, чтобы тоже понять?

***

Известие об оккупации Краснодара пришло в Северскую к вечеру 12 августа. Выйдя на порог хаты, она долго, неотрывно смотрела в сторону севера. Там, на горизонте, вспыхивали зарницы и слышался артиллерийский гул. Если Краснодар – брат!.. – окончательно взят, а бой идёт, это значило лишь одно – немцы добрались до станицы Афипской. Алёна подняла руку, широким, уверенным жестом трижды положила крестное знамение и, прижав ладонь к сердцу, поклонилась на дорогу. Афипскую взяли ночью с 12 на 13 августа. До Северской оккупанты дошли только через три дня – 15 числа. Этих трёх дней было безумно мало, чтобы подготовиться к тому, что предстояло, но вечером 14 августа Алёна вновь вышла на знакомую дорогу, снова поклонилась в пояс и прошептала, смаргивая слёзы: – Спасибо, милый. Когда Северская выпрямилась, глаза её были покрасневшие, но уже сухие.