2. «Мстители»

… Вдруг свою смуглянку

Я в отряде повстречал!

Немцы хозяйничали в Северской уже почти месяц, но Алёна всё никак не могла к ним привыкнуть. Так – терпела, стиснув зубы, все их зверские хозяйские порядки. Да и разве можно было привыкнуть к тому, что жителей жестоко избивают и расстреливают за малейшее недоразумение? В самом начале оккупации, ворвавшись на улицы станицы, нацисты расстреливали всех без разбора, объяснив позже всё разведкой. Оставшихся раненых, которым местные носили еду к вокзалу, оградили часовыми и трое суток никого к ним, умирающим от голода и ран, не подпускали. Потом расстреляли двух девушек. Расстреляли оставленную жену красноармейского офицера, только-только родившую, а её трёхдневного ребёнка забили прикладами… Проводили обыски. Отбирали всё – скот, одежду, домашнюю утварь, еду. Ввели комендантский час – с вечера до утра на улицу выходить было запрещено. Выгоняли людей на поля работать в зверских условиях, едва ли не без сна и отдыха. Это было, наверное, самое тяжёлое для станичников. И вовсе не потому, что они не привыкли к работе на износ – а потому, что таким трудом добытое продовольствие, которое раньше собирали для своей армии, уходило теперь почти подчистую врагам. Но саму Северскую мучило больше всего даже не это, а те слухи, которые старательно распространяли оккупанты. Чуть не каждый день всех выгоняли из домов и проводили беседы, пытаясь убедить станичников, что Красная армия разбита, а страна сдалась. Конечно, это было наглой ложью: местные твёрдо знали, что многие красноармейцы скрываются в горах вместе со станичниками, ушедшими в составе партизанских отрядов. Время от времени в домах неизвестно откуда появлялись листовки со сводками «Совинформбюро» – и от этого становилось немного легче. Однажды в толпе мелькнуло знакомое девичье лицо, в котором Алёна с некоторым облегчением узнала младшую «сестру» Жоры – Шуру Афипскую. Поговорить им не удалось – Афипская исчезла так же быстро, как появилась; но это было хотя бы что-то. И всё-таки Северская ничего не знала о судьбе двух самых дорогих и важных для неё сейчас людей – Жоры и Дарена. Нет, она твёрдо знала, что станица Афипская и город Краснодар стоят – потрёпанные, разгромленные, но всё-таки живые. Знала, что афипчане и краснодарцы тоже мучаются под гнётом оккупации, но живут – как и северчане. Но что случилось с воплощениями, о которых никто не мог ничего знать и слышать? Ведь они выглядели, как обычные мужчины… Обычные. Молодые. Советские. Мужчины. А Алёна видела, что с ними делают. Она не плакала, не убивалась, не растравляла себе душу. Но по ночам ей то и дело снились весёлые голубые глаза Дарена и смешные Жорины кудри.

***

Всё произошло слишком быстро, хотя шло к этому уже давно. Алёна старалась не лезть на рожон – как хозяйка, она была нужна своим станичникам, умирать ни за что ни про что было бы глупо, – но было кое-что, что стерпеть она всё-таки не смогла. Свою честь она никому и никогда на поругание не отдавала и отдавать не собиралась. Северская не раз замечала похотливые взгляды немецких офицеров на себе. Особенно одного, молодого, смазливого, с зачёсанными назад светлыми волосами. От его многозначительной улыбочки на собраниях у Алёны холодело в груди. Не от страха, нет, – от ярости. Она была русская. Она была казачка. И её целовал Жора. О, она с радостью воткнула бы этому немцу в живот Даренов кинжал, оставленный ей на сохранение и спрятанный под развесистой вишней! Но пока нацист не давал к тому прямого повода – и Северская терпела. Хотя знала, что конец близок – уже не раз этот офицерчик о чём-то разговаривал с начальством, кивая на неё; а пару раз ей даже выдали больше хлеба, чем соседке… Конечно, она тут же, тишком, рассовала его детям; но белобрысый немец смотрел плотояднее обычного, и ей почти сделалось дурно от его взгляда. И вот, в конце сентября, её отправили одну к колонке с водой за какой-то надобностью. А за ней, под предлогом присмотра (Алёна эту рваную немецкую речь ненавидела всем сердцем, но начинала понимать), – уже примелькавшегося офицера. Подходя к колонке, Северская вся внутренне подобралась. У неё не было с собой никакого оружия, кроме собственных ногтей и зубов, но она твёрдо решила не сдаваться. Мерзко было от одной мысли, что этот чёрт в чёрной униформе хочет её коснуться… Где-то Жора, что с ним? Едва Алёна склонилась к ведру, немец в один прыжок оказался за её спиной и схватил за бёдра, оглушительно загоготав. Смех его, однако, прервался уже через мгновение звонким звуком пощёчины. Офицер, пошатнувшись от неожиданности, отступил на шаг назад, держась за красную щёку, и уставился на Алёну глазами навыкат. Северская выпрямилась, расправила плечи, смело, с праведным гневом на лице, глянула ему в глаза. Она знала, что её сейчас ждёт. Поэтому позволила себе напоследок удовольствие побыть настоящей казачкой – гордой и несломленной даже под угрозой смерти. – Не смей меня трогать, бисово отродье! – вскинула она голову. – Тронешь ещё – в пысок те плюну, вот те крест! – и спокойно перекрестилась. Немец молча смотрел на неё, лупая глазами, словно не мог взять в толк, что сейчас произошло. И можно было бы побежать, попытаться спрятаться… да толку? Место у колонки открытое, просторное; офицер длинный, шустрый, а она измотана тяжёлой работой и всё-таки голодом… Алёна смотрела как в замедленной съёмке, как немец отнял руку от щеки, смачно выругался на своём языке и свирепо замахнулся. Конечно, Северская пыталась отбиваться, закрыться руками, но, когда её, упавшую, с размаху ударили по голове тяжёлой ногой в сапоге с металлической набойкой, сознание она всё-таки потеряла.

***

Когда Северская пришла в себя, её под руки с обеих сторон держали два дюжих немецких солдата. Голова гудела, страшно хотелось пить, на губах запеклась кровь. Ещё не открывая глаз, она встревоженно прислушалась к ощущениям тела. Не надругались ли над ней, пока была без сознания? Кто-то рядом выругался по-немецки, кто-то поодаль зло ответил ему. Алёна слышала всё словно через толщу воды, но этого ей хватило, чтобы понять – её поступок так задел белобрысого, что он немедленно потащил жертву в штаб, где вытребовал короткого и ясного приказа – расстрелять. Северская с облегчением выдохнула и подняла голову, открыв глаза. Её притащили к самой окраине станицы, где начинался лес. «Зрителей», то есть, местных не было – значит, решили расстрелять тишком, не напоказ. Интересная, конечно, казнь – ну уж швырнули бы на землю или к дереву привязали… держать зачем? «Её» офицер стоял ровно напротив. Увидев, что Алёна очнулась, он что-то завизжал своим, брызжа слюной, и те грубо тряхнули Северскую, вынуждая её стоять ровно на плохо держащих ногах. Белобрысый снял винтовку и прицелился, направив ствол на девушку. Те, кто её держал, отпрянули подальше, рывком разведя руки Алёны, как для распятия. Она, глядя исподлобья на своего мучителя (видно было всё сквозь туманную дымку, с разноцветными мыльными кругами, которые плывут в глазах, если долго смотришь на солнце), облизнула сухие губы и улыбнулась. Пусть видит, фашистская сволочь, как погибают русские. Интересно, как умирают воплощения?.. воскресают ли потом?.. Рождаются новыми, без памяти?.. Северская прикрыла глаза и прошептала: – Жора… Последнее, о чём ей бы хотелось думать перед смертью, – тёмно-карие, похожие на спелые вишни, глаза и смешная кудрявая прядь, которую Георгий постоянно раздражённо сдувал со лба, но отстричь не позволял. Раздалась пулемётная очередь. К своему удивлению, Алёна не почувствовала боли. Больше того – закричали вдруг сами немцы. Её руки внезапно отпустили, и она непременно грохнулась бы на землю, как мешок с мукой, если бы её не подхватили – бережно и аккуратно, но очень крепко. Северская мотнула головой и в недоумении открыла глаза. Вокруг свистели пули, слышалась мужская брань, чьи-то вопли. Опушка мигом превратилось в поле боя. Но её, Алёну, держал на руках солдат. Лицо у него было замотано бинтами так, что видны были лишь глаза. Глаза же, карие, ласковые, смотрели с безумной тревогой. Алёна лишь успела подумать, что ей и здесь мерещится Жорин взгляд, прежде чем снова потеряла сознание. Она уже не слышала родной русской речи, которой звал её солдат, не чувствовала, как он перехватил её, как невесту, и, после очередного сердитого окрика товарищей, бросился в лес… Её окружала только темнота.

***

Когда она очнулась, небо над головой уже темнело. Северская лежала навзничь, на каком-то брезенте. Под головой её было свёрнуто твёрдое подобие подушки, на лбу была прохладная мокрая повязка. Над головой шумели деревья. Вокруг слышались негромкие голоса, металлический стук, шорохи. Алёна напряжённо прислушалась и просветлела лицом. Русские! Это были русские – наверное, те самые партизаны, о которых тайком поговаривали станичники! Северская быстро села и тут же со стоном схватилась за голову. В ушах зазвенело, в глазах стало темнеть. – Лежи-лежи, милая, лежи, хорошая! – скороговоркой выпалил звучный женский голос рядом, и чьи-то заботливые руки снова уложили Алёну на спину. – Не нужно, всё хорошо… В себя пришла – и то умница! – Где я? Кто вы? – слабо спросила Северская, вновь упрямо приоткрыв глаза. Над ней нависала женщина лет пятидесяти, с убранными назад светлыми волосами. – У партизан, милая! – успокаивающе улыбнулась она, погладив её по плечу. – Я Елена Ивановна, за санитарку здесь! Значит, и правда, – свои. У Северской слёзы навернулись на глаза. – Слава богу, – пробормотала она. – Ой, дурочка, не плачь! Голова сильнее разболится! – Елена Ивановна сердито пригрозила ей пальцем. – Я так, на минутку, – виновато улыбнулась Алёна, шмыгнув носом. И в самом деле, что это она расклеилась? Только смерти в лицо спокойно смотрела – и тут нате! – Простите, по глупости… Вдруг ей вспомнились примерещившиеся там, на опушке лучезарные глаза. – Елена Ивановна, скажите, а кто меня спас? – поспешно выпалила Северская. Показалось ей – или женщина странно улыбнулась? – А он вам сам и расскажет, – усмехнулась она. – Чудо, не иначе. С полудня сам не свой ходил, места не находил. Выпросил себе пару человек для прикрытия да отпросился у Бати, мужа моего, на разведку – надо, говорит, чувствую, сердце не на месте… А вернулись через час – он с вами на руках да ещё двое наших с добычей от треклятых, которых подстрелили! – Да кто – он? – у Алёны быстро забилось сердце. – Позову, если пообещаешь не вставать, – подмигнула ей Елена Ивановна. – Клянусь, что не встану! – Северская прижала ладонь к сердцу. – Зовите скорее! Санитарка кивнула ей, встала, отошла на несколько шагов и, привстав на носочки, помахала кому-то рукой. – Победоносец! Сюда беги! Твоя очнулась! «Победоносец? – с замиранием сердца подумала Алёна. – Неужели…» В ушах зашумело так, что ей пришлось на мгновение прикрыть глаза. А когда она их снова открыла, над ней, стоя на коленях прямо на земле, склонился её спаситель – всё ещё замотанный в бинты. – Алёнка, – прохрипел он, протянув дрожащую руку к её лицу. – Алёна Григорьевна моя… Северскую как током прошибло. Неоткуда было в темнеющем лесу взяться свету – а глаза у солдата светились. Карие – как спелые вишни… – Жора, – прошептала она, подняв руку, схватив его ладонь и прижав Жорины пальцы к своей щеке. – Жора, это ты… ты… живой, Жора! Георгий Иванович, живой! Живой, живой, живой! Милый мой! Жора! Жив! Афипский – конечно, это был он, – зажмурился и, молча глотая слёзы, принялся градом осыпать щёки Северской мокрыми поцелуями. Она тихо смеялась, зарываясь пальцами в его кудри на макушке, давясь своими и его слезами, не отворачиваясь. Да, он целовал её через грубые, пропахшие табаком и порохом бинты, да, его руки сжимали её покрытые синяками от побоев плечи до боли, но она была сейчас самой счастливой девушкой на свете. Ведь это в самом деле был он. И он был жив. Какой страшной и счастливой была для них обоих эта встреча! Расстались они всего полтора месяца назад; но в эти полтора месяца, кажется, прошла целая жизнь, заставившая обоих окончательно и бесповоротно повзрослеть.

***

Когда они оба отсмеялись, наплакались и успокоились (не без помощи Елены Ивановны, ворчливо отпоившей их обоих водой), Жора, положив голову на колени Алёне, многое ей рассказал. Она, полусидя, прислонившись спиной к дереву, гладила его по чёрным кудрям, в которых то и дело мелькали седые ниточки, и напряжённо слушала каждой клеточкой тела. Так, Северская узнала, что в первые же дни оккупации в Афипской зверствовали не только и не столько немцы, как у неё, сколько румыны и венгры. Впрочем, различать их афипчане начали только к концу первой недели. В первые же дни всех станичников разделили на три группы – казаков, рабочих и крестьян и комсомольцев и коммунистов. – Последнюю группу у нас негласно прозвали смертниками, – невесело усмехнулся Георгий. – Угадай, в какую попал я. – Ты мог бы сказаться казаком – и не соврал бы… – Алёна провела пальцами по его замотанной грубыми бинтами щеке. – Все вокруг меня знали как коммуниста, – тяжело вздохнул Жора. – Сама знаешь – коли уж я воплощение станицы, так должен входить в совет, по нашим правилам… А коли меня каждая собака знает по совету – разве ж могут меня как ещё записать?.. Не выдадут свои – так донесёт кто. – И у тебя предатели нашлись? – Как без этих сволочей… Рассказал Жора и то, что знал про других. Шура работала в Смоленской при столовой – была партизанской разведчицей. Даша передавала сведения о Новодмитриевской. Адыгея пока на связь не выходила. – И Дарена я пока не отыскал, – мрачно поделился Афипский. – Хотя приказы от центрального партизанского штаба из него нам передают. Тяжело до Краснодара добираться, Алён. Сражались мы с Дареном до последнего вместе. Я ведь соврал тебе тогда – до своих я в тот день не дошёл, отправился с ним. Он меня вытурил на левый берег Кубани, сказал, мол, давай к себе, со мной дело пропащее… Переправу-то и правда взорвали. И больше я его с тех пор и не видал, хотя бегал до Краснодара пару раз. Да и к нам краснодарцы за едой приходили – к Даше, к Шуре… Рассказывают всякое, – Жора нервно дёрнул плечами. – И что облавы устраивают, и что вешают прилюдно, и что продовольствие отбирают, и что школы и музеи жгут… но не бомбят теперь, естественно. Мы, то есть, наши города и станицы им живыми нужны. Не знаю, знает ли кто из них о нашем существовании, пытается ли найти… в любом случае, я верю, что Дарен сильный и умный. Он на рожон лезть не станет, но и честь кубанскую не уронит, – пауза, тихо и жёстко: – Он же нам как старший брат. – Но он всё ещё такой молодой… – покачала головой Алёна. – Как и мы, – возразил ей Жора. И усмехнулся. – А судя по тому, что мы здесь лежим с тобой вдвоём в таком виде… Насчёт сил не знаю, но честь точно не отдали, – он поймал её ладонь и прижал к своим губам, зажмурившись. Помолчал немного. И горячо прошептал ей в пальцы: – Не прощу тех, кто посмел тебя тронуть. В следующую вылазку убью всех, до кого дотянусь. Северская сглотнула. Внутри неё всё дрожало, как натянутая струна, от болезненной нежности – той, которую она испытывала сама, и той, с какой к ней обращался Афипский, касался её, замирал. – Георгий Иванович… – Да, солнце моё? Она едва удержалась, чтоб не всхлипнуть. Стыдно должно быть за такую слабость, да не может ничего с собой поделать. – Расскажи про себя самого, – голос Алёны звучал сипло. – Что они с тобой сделали? Ненадолго повисла тишина. В тёмной кроне засвистела какая-то птичка – соловей ли? – Не хочется мне тебе об этом говорить. Не нужно оно тебе, – не отнимая её пальцев от своих губ, тихо ответил Жора. Алёна склонилась над ним и медленно отвела левой рукой свой ворот рубахи. Жора, поднявший на неё глаза, замер. Хотя вокруг стремительно сгущались сумерки, он без труда разглядел синеватый кровоподтёк над самой грудью Северской. Сердце у Афипского бешено заколотилось, щёки горели. В этом интимном жесте она доверяла ему нечто большее, нежели просто доказательство своего с ним равенства. Она, такая холодная, красивая и неприступная, доверяла ему – ему! – всю себя. – Родная моя, Алёна Григорьевна… – прошептал он. – Расскажи, Георгий Иванович, – тихо попросила она, снова прикрыв грудь и шею воротником. – Я тоже хочу их ненавидеть так, как ненавидишь ты. Сильнее, чем ненавижу уже. Жора вновь зажмурился. Соловей заливался трелью. Вечер был потрясающе тихим и нежным. Наступала ночь – время выбираться на очередную разведку. А может, и на диверсию. Отведённое им наедине время таяло, как дым. Ему хотелось подольше проживать каждое мгновение рядом с ней – близкой, тёплой, ласковой, родной… и равной ему во всём. – Какое-то время мне удавалось от них укрываться по домам одностаничников, – тихо произнёс он, не открывая глаз. – Меня прятали, кормили… знали, что, если попадусь – не оставят так. Я ведь во время обороны разве что грудью на их танки не кидался, поперёд батьки в пекло лез. А потом… потом какой-то подонок сдал меня и хозяев. Меня на улицу вытащили. Я орал, что тайком в их дом пробрался, что они ничего не знали; дочка хозяев плакала, мать её пыталась закрыть собой… Одна румынская падлюга замахнулась на них. А ты меня знаешь, я никогда не мог терпеть, когда поднимают руку на женщин и детей. Вырвался, врезал ему, нос сломал… как он грохнулся, ещё и плюнул на него на глазах у всей сбежавшейся станицы, – Афипский усмехнулся. Видно было, что своим поступком он даже гордится. – Конечно, после этого исход был предрешён. Они решили устроить показательную расправу. К счастью. – К счастью?.. – не веря своим ушам, переспросила Алёна. – К счастью, – повторил Жора. – Потому что я не знаю, что было бы, коли меня бы расстреляли или повесили. Они, знаешь, напоказ расстреливать не любят – больно шумно для них… они издеваться предпочитают. А это – шанс. Я ведь слово тебе дал, в живых остаться… и прийти обещал, по первому твоему зову… а кабы я помер, а, вновь появившись, ничего б не помнил? Хорош бы я был! Северская молчала, не перебивая. К счастью, стало совсем темно, и Афипский при всём желании не мог бы увидеть мокрые дорожки слёз на её щеках. У неё уже даже не было сил стыдиться своей слабости. Да и было ли это слабостью? – Ну, что уж дальше рассказывать… сама понимаешь, – продолжил Жора уже нехотя, словно через силу. – Выволокли на площадь перед бывшим советом. Сначала били кулаками, потом ногами. Потом дело дошло до прикладов. Потом, по крикам помню и по смеху их гадскому, какому-то немчуге пришла в голову страшно весёлая идея – вспомнил, что у него чайник закипал, когда начался переполох. Последнее, что помню – как кипяток тонкой струйкой в морду полился… очнулся уже в какой-то канаве, среди трупов моих защитников. Видать, мёртвым меня сочли, выкинули. А зарыть пока не успели – много у них ещё дел было, только начали хозяйничать… Ну, дождался ночи, выбрался как-то, дополз перебежками до опушки… чудом проскочил мимо полицаев. Там снова в обморок грохнулся. А подобрали меня партизаны. Выходили маленько… только на ноги встал – сразу в строй. Теперь вот воюем, – он снова помолчал. – Только морда всё ещё страшная, поэтому мне Лена Иванна каждый день повязки меняет, промывает… удивляется всё, говорит, заживает, як на собаке – глядишь, через пару дней и можно будет снять… Алёнушка? Северская склонилась над ним, крепко обняла за плечи, прижалась губами ко лбу Афипского и страстно прошептала: – Я тоже убью, Жора. Всех – и оккупантов, и предателей. Я не прощу. Никогда. Ни за что. Георгий замер. Алёна по-прежнему пахла чем-то очень привычным и родным – кисловатыми яблоками и сладковатым подсолнечником. И чуть-чуть табаком. – Георгий Иванович, позволь мне встать рядом с тобой. Позволь сражаться вместе с тобой, – хрипло попросила Северская, не отстраняясь. Тишина. – Тогда будь всегда рядом со мной, Алёна Григорьевна, – так же хрипло ответил Афипский. Все их ссоры, размолвки, детская вражда, все шутки и взаимные тычки – вся эта шелуха, которой они прикрывались и за которой прятались все эти годы, не имела значения в это последнее мгновение абсолютной искренности. – Я согласна, – не столько сказала, сколько выдохнула Алёна. Жора приподнялся на локтях, и она прижалась сухими, горячими губами туда, где должны были быть его губы.

***

Немцы боялись партизан и ненавидели их. «Мстителей» было много, но один из отрядов выделялся особо. Участок железной дороги от Афипской до Северской был весь испещрён подрывами. Во время одного из них, когда, по краснодарской наводке, стало известно, что поедет гружёный немецкий поезд до Новороссийска, под Афипской погибли два брата, Игнатовы – молодые сыновья Батьки. Но поезд с рельс сошёл. Смерти товарищей не останавливали отряд – казалось, он становился ещё ожесточённее. Нацистские офицеры с нескрываемым ужасом передавали из уст в уста предание о двух тёмных фигурах, появлявшихся порой по автомобильной дороге между двумя станицами. После этого явления «призраков» проезжать там было смертельно опасно – невозможно было предугадать, на какой части пути очередной мотоцикл или автомобиль оккупантов взорвётся на мине. Это была важная дорога, драгоценная дорога. Дорога, связанная с воспоминаниями. От взрывов её участков – что железнодорожных, что земляных – у Северской раскалывалась голова, у Афипского темнело в глазах. Но Георгий и Алёна упорно, стиснув зубы, продолжали работу. Всё время рядом. Всегда вместе. Лишь одно обстоятельство порой разлучало их ненадолго – оба не оставляли надежды найти Дарена. Поэтому Жора время от времени предпринимал вылазки, ни много ни мало, до самого Краснодара. Пока он бывал в отлучке, Алёна связывалась с Шурой, с Дашей, с другими станицами неподалёку от себя. Удалось наладить связь даже с Гумзагом и Зауром, поэтому добираться до столицы края стало легче. Но Георгий всё так же возвращался с этих вылазок мрачный; мрачнела и Алёна; хмурились остальные воплощения, с которыми им хоть мельком доводилось встречаться. Командование по-прежнему исходило из краевой столицы. Но был ли это голос Дарена – или только тех, кто пришёл вместо него? Никто не говорил об этом вслух, но все мысленно молились за то, чтобы Кубанов был жив. Краснодар стоял. Но что с прежним Дареном, которого все кубанцы знали и любили?