. * °　. ✦   .   ⁺ .

После двадцати двух лет в привычку людей входили страдания. Брак начинал казаться клеткой, работа — тюрьмой, а жизнь — сплошным разочарованием. Родные дети были слишком громкими, надоедливыми, да и жена — ворчливой. Чистое лицо обезображивали морщины у переносицы, глазам придавался грустный блеск, а уголки губ тоскливо опускались к челюсти. Но среди серой массы замученных работой страдальцев был чокнутый. Он улыбался неприятностям и достойно терпел даже самые тягостные невзгоды. На работу шел в припрыжку, пока все плелись туда как на убой. Довольный заходил в магазин после восьми часов бумажной волокиты и всегда брал одни и те же конфеты с малиной. Безумец тратил последние деньги на сладости для маленькой дочери и жены. Кольцо уверенно блистело на его безымянном пальце, и мысли снять его ни разу не проскальзывали в белокурой голове. Человека, который не знал чувства усталости от жизни, звали Ксенофилиусом. Он мог бы жаловаться на заковыристые запросы для костюмов от руководства театра, но вместо этого с горящими глазами творил без конца; мог бы кричать на дочку за её излишнюю тактильность; ругать жену за отсутствие ужина после шести, но не хотел. Вместо этого двадцатисемилетний мистер Лавгуд схватился за свое счастье обеими руками и не смел отпускать. Женился на Пандоре Ксенофилиус сразу после окончания школы. Она была всем, о чем дозволено было мечтать самобытному Лавгуду. Каждое свободное мгновение он благодарил вселенную за одно лишь существование его невероятной жены. У Паночки была страсть к танцам; Ксено не мог жить без выдумок — потому волны совместной жизни прибили их к театру. Пандора открыла свою студию, в которой учила детей танцевать, а её вдумчивый супруг стал художником-костюмером, сумев направить свою удивительную фантазию в нужное русло. Среднестатистический парень в двадцать два года кривится от перспективы построить семью, а Лавгуды уже обзавелись дочерью. Луна родилась крохотным созданием с голубыми глазками-бусинками и круглыми щечками. С того дня в сердце художника появился новый любимый человечешка . Когда дочурка подросла, Пандора забрала её к себе в студию и начала учить танцам. Так вся семья Лавгудов стала членами творческого мира. *** На пустые дороги возле театра «Люби по-Ливерпульски» падали хлопья пушистого снега. Снежинки сплетались в мягкие комочки и грациозно опускались к своим близняшкам на землю. Мальчик в зеленой шапке выбежал на дорогу и стал возбужденно махать своей бабушке. Ему, видимо, не терпелось куда-нибудь убежать, потому что ноги почти вибрировали от желания. Последняя капля детского терпения иссякла — малыш стал прыгать, пока не поскользнулся и не упал носом в сугроб. Из окна, придерживая пальцами занавески, за картиной наблюдал Ксенофилиус. У него было пристрастие — залезать в чужие жизни и гадать о прошлом незнакомцев. Это его вдохновляло. С блаженной улыбкой и туманным взглядом он провожал мальчишку, покрытого снегом, и его бабулю в вязаной шапке. Теперь улица опустела — Лавгуд закрыл окно. Ксенофилиус проводил в театре с одиннадцати часов утра до шести вечера. Его всегда находили сидящим на полу над бумагами с карандашом во рту и периодически выкрикивающим мягким тоном: «Эврика!» Он постоянно ложился на пол и, вытянув перед собой листок, рисовал образы для спектаклей. В его кабинете не было стола — однажды Лавгуд умудрился встать на него в порыве вдохновения. После этого в мастерской стало действовать правило — отсутствие лишней мебели. — Фи, сколько ляпсусов! — Юноша потоптался на месте, ловко проплыв между мусором на полу. Да, неудачные эскизы явно стоит выбрасывать. Но попробуйте донести это до художника. Ксенофилиус покрутился у зеркала, проверяя каждую складку на одежде. Во время работы у него имелась привычка что-нибудь порвать или помять. Светлые волосы струились по плечам, которые он предварительно расчесал пальцами. На нем был один из самых парадных костюмов: желтый жилет с вышитыми зелеными нитками лианами и болотные брюки. Только убедившись, что на поясе поблескивает коричневый ремень, а в ушах качаются серьги бананы, Лавгуд позволил себе по-детски показать язык своему отражению. Вечером седьмого января, в честь отгремевшего Нового года, в театре был организован концерт. Люди приходили поглядеть на десятки номеров: юмористическую сценку «Улыбки детства», выступление ансамбля барабанщиц под руководством Фортескью и танцевальный номер снежинок, ради которого Лавгуд так нарядился. Сегодня Луна впервые выступит на сцене. Малышка будет кружиться с другими забавными детками в глупых купальничках. Луночка, Луна, будет танцевать — его маленькая девочка… . * °　. ✦   .   . Фойе театра медленно наполнялось людьми. Пожилые люди приводили своих внуков с целью привить новому поколению любовь к искусству. Билетер с легким закатыванием глаз отвечал в сотый раз, где находится уборная или тыкал пальцем в ноги людям, не надевшим бахилы. Через некоторое время открылись двери зрительного зала, в котором уже сидел Ксенофилиус. Он нервно стучал ногой по полу, едва не подпрыгивая от нетерпения. — Мама, а тут дяденька больной что ли… — крохотная девочка дернула маму за юбку. — Тише, Шарлотта! Так не говорят в культурных местах. Ксенофилиус повернул голову. Он взглянул на озадаченную малышку и нежно ей улыбнулся. О, как она была похожа на его Луночку! — Хочешь конфетку? — прошептал Лавгуд, потягиваясь за малиновой конфетой из кармана штанов. Но его остановила мама девочки, что с обеспокоенным видом увела дочь. — Шарлотта, пойдем… Ничего нельзя брать у незнакомых дядь — запомнила? Лавгуд залился смехом. Он выудил конфету, ловко раскрыл её и сунул в рот. Погас свет. Открылся занавес. Номер за номером разворачивался перед глазами публики. В конце каждого номера зрительный зал заливался аплодисментами. Ксенофилиус редко входил в их число — его руки были заняты другим делом. Он нервно кусал ногти, переживая так, будто это он впервые выступает перед людьми. Лавгуд почти вскрикнул, когда на сцену вышла худая девушка в длинном белом платье — Пандора. Голубые глаза юноши тут же заблистели, а сам он подпрыгнул на своем месте. По улыбке Пандоры стало ясно: своего мужа она узнала. Первым после объявления номера стал хлопать Ксенофилиус. Было темно, но его глаза освещали все ближайшие ряды. Заиграла тихая мелодия — и он почувствовал каждую нотку. Из кулис, незатейливыми линиями, стали выходить малыши-карапузики. Они неумело держали концы своих голубых юбочек и на цыпочках выбегали на подготовленные места. Луна сосредоточенно высунула розовый язык, старательно исполняя движение. Она стояла в первом ряду с, собранными в тугой пучок, блондинистыми волосами. Её глазки мерцали из-за блёсток, какими были покрыты веки, а в ушах серьги. Тоже бананы. Как у отца. — Моя девочка… — ахнул Лавгуд. Он закрыл рот рукой, чтобы не завизжать от радости. Луна выглядела такой мило-глупенькой крошкой, что сердце молодого папы разрывалось от любви. Было видно, как она старалась не забывать тянуть стопы и правильно вставать после поворота. Она делала всё строго так, как учила мама — только без улыбки. Пробежав по краю сцены, танцовщицы сели по центру и поджали ножки к груди. Луна посмотрела на соседок, одновременно с ними подняла ручки вверх и помахала в зал. — Милая! Папа здесь! — не выдержал Ксенофилиус и помахал в ответ. Увидев папу в первом ряду, лицо девочки озарила улыбка — такая совершенно несовершенная без переднего зуба. Маханию Луны придалась новая энергичность. — О Божечки… Парень залился крокодильими слезами: он сморкался в носовой платок и безутешно рыдал. Женщины рядом смотрели на него как на самого сумасшедшего человека во вселенной. Но Лавгуд был готов казаться таким, если это означало любить свою дочь. Стоило номеру закончиться, как Ксенофилиус спрыгнул со своего сиденья и бросился к сцене. Луна, до этого момента стоявшая с притворной серьезностью в поклоне, завизжала и бросилась вперед. — Папа! Красиво? А ты видел, как я розочку делала? — Луна! Ветер душеньки моей! Видел, о боги, видел. Какая ты умница... — Лавгуд вцепился в бока дочери обеими руками и буквально снял ее со сцены, заменив холодный пол жаркими объятиями. Малышка смеялась, пока отец кружил ее на месте. — Ой, папа. Фи, ты мокрый. Ты плачешь? — хихикнула она, хлопая Ксено по худым щекам. Девочка чувствовала себя увереннее на руках у отца, а не на сцене. — Я рыдаю, Луна, я рыдаю! На плечи художника легли нежные руки, успокоившие его эмоциональный порыв за считаннок мгновение. Пандора улыбалась хитрейшей улыбкой, но по блеску в ее глазах было видно — она тоже плакала. Лавгуд обернулся и тут же поцеловал девушку в лоб. — Это волшебство волшебное. Какие вы у меня умницы! — Фили, ты правда рыдаешь. — рассмеялась Пандора. — Ты дурашка потому что... Слезы продолжал течь по мужским щекам, прожигая глаза. Сердце Ксенофилиуса разрывалось на части – нет, он не мог чувствовать настолько много. Всю свою жизнь он варился в своей голове, забыв о том, что является человеком. Если бы тому, замкнутому в собственных мыслях, Филиусу сказали, что через пару лет он будет стоять, как самый последний дурак посреди театра и рыдать в плечо дочери – он бы не поверил. Мир казался таким совершенным, стоило только его девочкам очуться рядом. Лавгуд мог бы пережить самое тягостное горе, убить себя сложной работой — если дома его будут ждать они. Он будет готов не вылезать из кабинета, станет офисным планктоном, если потом он сможет утолить хотелки Луны. Он бросит любимый Ливерпуль, если Паночка того захочет. Ксенофилиус утонет в пороках, лишь бы увидеть улыбку на лицах его сокровищ. Луна склонила свою юную головку в бок и смущенно пробормотала: — А в честь моего выступления мы поедем кушать пиццу?